Новая Польша 10/2018

Выписки из культурной периодики

В 2016 году Адам Загаевский был отмечен в Германии премией им. Леопольда Лукаса и по этому поводу выступил в Тюбингенском университете с лекцией под названием «Поэзия вывешивает белый флаг», недавно опубликованной на страницах ежеквартальника «Зешиты литерацке» (№ 2/2018). Читаем: «В заголовке, конечно, есть доля преувеличения. Однако он, кажется, созвучен историческому моменту. Давайте посмотрим: вот уже ушло или уходит поколение замечательных поэтов (…), которые помогли нам, читателям, пережить и понять страшные события XX века. Они не изменили мир, но смогли смягчить удары, которые достались простым людям. Возможно, мы здесь имеем дело со случаем исключительным: в самом деле, у лирической поэзии в современной Европе ограниченное поле воздействия; за нею обычно следует секта убежденных сторонников да проницательные профессора и их студенты; некоторые убеждены в силе метафоры, а другим с ней просто скучно. Вот и всё. (…) Так что заголовок рискованный. Но поэзия вообще рискованное дело: она живет сегодня на обочине общественных забот и интересов, это столь скромный домен, что, в принципе, даже филателисты могут свысока поглядывать на поэтов. (…) Вдобавок и у самих поэтов совесть не вполне чиста. Они часто поддаются господствующему мнению, мирятся с тем, что им досталась не самая счастливая судьба, но, правда, иногда переживают моменты величайшего энтузиазма — и тогда, на мгновенье, становятся богатырями. Но как же недолго это длится… (…) Я думаю, что истинная поэзия, достойная того, чтобы ради нее жить и уделять ей все внимание, чтобы ждать момента, когда она придет, и терзаться из-за ее отсутствия (…), не может существовать без встречи с духовным миром, с духом. Вот в чем, на самом деле, проблема. Извините, что докладчик выступает с соображениями в высшей мере проблематичными. И немодными. Может, даже опасными. Ибо что такое дух? Я произношу это слово, но не слишком хорошо знаю, что оно означает. (…) Что же такое дух? Мы не знаем. У немцев есть для этого слово, der Geist, в других языках справляются как могут и тоже имеют определенные слова (spirit, esprit, liv etc.), но, вообще-то, ими не удовлетворены. Однако и те, кто располагают соответствующим словом, не знают, что это такое. (…)  Я не ищу дефиниций, но если кто-то припрет меня к стенке, то сказал бы, что если рискнуть говорить о духе, значит говорить также о поэзии. Я должен это вот как определить: истинная поэзия возникает из встречи с духом, окрашивается и вопросами, и энтузиазмом, и уверенностью, и сомнением, окрашивается ими, как металл (необязательно тяжелый), прошедший пробу огнем. (…)  И быть может, такое окрашивание — или, лучше сказать, расцвечивание — и есть сущность поэзии. След огня на металле».

Но есть и другая сторона этой медали: «Я, однако, не теолог: после этой короткой встречи с духом (…) должен пойти в другую сторону, самую что ни на есть мирскую. Поскольку в наше время те поэты, которые только и карабкаются на вершины духа, пренебрегая равнинами, сильно рискуют: звучат на редкость несовременно, рискуют полностью отстраниться от читателя, обрекают себя на экзальтацию, выспренность — и сталкиваются с бешеным отпором нашей возлюбленной, умиротворенной (и малочисленной) публики. Когда несколько лет назад я написал очерк в похвалу «высокого стиля», где пытался лишить этот термин любой патетичности и — тем не менее — защитить нечто, что выходит за пределы тривиальности нашей потребительской жизни (…), то был изруган некоторыми критиками и читателями. (…) Нет, меня не линчевали, но и не поскупились на слова резкой критики. Со мной не соглашались даже некоторые мои друзья, которые сочли, что я встал на сторону отжившей своё ментальности, архаичной, оторванной от современных потребностей и современных средств выразительности. Они защищали так называемый разговорный стиль, защищали поэзию, неотрывную от нашего общения. Но, возможно, просто меня до конца не поняли: я вообще не хотел такой схизмы, как отход от языка нашего времени. Этот язык, полагал я, сам по себе не плох, он не должен искать «высокого штиля» в значении давнишних риторических категорий, — однако же пусть не утрачивает контакта с чем-то иным, пусть не отрекается от этой своей «окраски», от встречи с пламенем».

Загаевский обращается также к посвященному воображению эссе Чарльза Моргана, который писал, что «акт творческого воображения имеет не интеллектуальный, но экстатический характер — и таким образом ближе молитве или мистическому переживанию, чем философским трактатам или научным трудам гуманитариев». И продолжает: «Писать сейчас стихи (если это не еще один реверанс в сторону божка иронии, что происходит очень часто) — весьма трудная задача, вызов, брошенный воздуху, которым мы дышим. Экстатический акт не может быть отмечен иронией. Или — или. Даже самый краткий экстатический момент — это каким-то образом прославление бытия, и он касается не только «психологии» данного момента, но также, в конечном итоге, поэтического тезиса, который пронизывает возникающий тогда стих. (…)  Возможно, именно поэтому (что легко заметить) очень молодые поэты, если им довелось выступать перед публикой, часто будто стыдятся своих стихов и читают плохо, отстраненно, чуть не с отвращением или с мыслью, что показывают своим слушателям несколько подозрительный объект». И наконец, в заключение: «Вывесили ли поэты белый флаг? Не знаю, найду ли я ответ на этот вопрос. Да, она чересчур ироничны. Путаются в лианах философских противоречий, которыми обрастает шатер поэзии. (…) Поэзия нужна нам, наверное, затем, чтобы вновь суметь не понимать мир. Мы любим мир безоглядно, как любят смотрители зоопарков своих львов и тигров — несомненно, любят этих прекрасных бестий, но время от времени кто-то погибает, разодранный своим любимцем. И тогда уже ничего нельзя сказать, ничего».

Признаюсь, что меня отчасти (позволю себе немного иронии) позабавило видение мира как хищника в устроенном для публики зоологическом саду. Хотя — почему нет? Спрашивается только, кто хищника изловил и заточил в этом зоопарке. Что говорить, сравнения всегда бывают неточными, часто непонятными, что, впрочем, не мешает им быть эффектными и эффективными в воздействии на слушателя, о чем знает каждый ритор. Загаевский — ритор отменный. Это для меня не подлежит сомнению. И его героическая защита высокого стиля и бескорыстия поэтического экстаза вызывает глубочайшее уважение. Однако хорошо бы с точки зрения присутствия искусства в нашем мире здесь и сейчас спуститься с этих высот на землю, к чему склоняет беседа с одним из наиболее значительных польских театральных режиссеров Яном Клятой, до недавнего времени руководившим «Старым театром» в Кракове, а сейчас показывающим в Праге свою постановку «Меры за меру» Шекспира. Эта беседа, под заголовком «Жизнь на наклонной плоскости», опубликована на страницах журнала «Newsweek» (№ 34/2018). Говоря о шекспировском спектакле, режиссер подчеркивает: «Выбор текста не был случайным: это повествование о подчинении правосудия власти в соответствии с девизом: «У кого власть, тому закон не писан». Это значит, что тот, у кого власть, может силой подчинить себе жизнь других — для их же блага, разумеется, и оставить за собой привилегию трактовать свой собственный грех иначе, чем грех другого, и вообще решать, кто грешник: „Добро сгубить нас может, грех — спасти. Кто невредим из дебрей зла выходит, кто за проступок легкий смерть находит”*». Комментируя драматургическую ситуацию как пережитую лично, что связано с реорганизацией юридической системы в Польше, режиссер отмечает: «Когда год назад началась ломка судов, я спросил жену: «Может, пора эмигрировать?» Я много лет работал за границей, но никогда не собирался оставаться там навсегда, я всегда тосковал, всегда возвращался сюда, домой. Летом 2017 года я почувствовал, что в этой духоте невозможно творчески жить, но тогда-то и начались протесты возле судов, люди массово вышли продемонстрировать свое возмущение. На улице появилась энергия, надежда».

Так что Клята работает пока в Польше и готовит в театре «Выбжеже» в Гданьске постановку «Троянок» Еврипида: «У Еврипида не было легкой жизни с соотечественниками. Его трагедии редко побеждали на театральных состязаниях в Афинах. Он был там слишком мало «государствообразующим». Его «Троянки», если кратко сказать, это история о «победоносцах» греках, которые десять лет сиднем сидели под стенами Трои, чтобы в конце концов отомстить — разграбить город, поубивать мужчин, надругаться над женщинами. Картина Еврипида такая: «the day after»* оргии насилия, когда герои оказываются преступниками. (…) Еврипид заставил греков взглянуть на зверства своих соплеменников, причем буквально накануне сицилийской экспедиции, обернувшейся крахом Афин. Никто не хотел учить урок о том, к чему приводят ложь и высокомерие, никто не хотел принять к сведению, что на этом нельзя построить настоящее общество. «Государствообразующая» функция мифа оказывается важнее правды. В результате гоплиты очутились в каменоломнях, а Еврипид отправился в эмиграцию — разумеется, добровольную. (…) История за две с половиной тысячи лет ничему нас не научила. Речи Одиссея словно словеса нашего народного заступника, и неудивительно: известно ведь, что Ярослав Качинский — человек начитанный, должен знать историю Пелопонесской войны».

Определив картину отечественной политики как скольжение по наклонной плоскости, Клята задумывается над тем, как реагировать: «Ждать. Учиться ждать, лавируя между берегами: с одной стороны, не дать себя спровоцировать и не ударить этого злосчастного полицейского, поставленного у заграждения. Потому что беспомощность порождает агрессию. С другой — не поддаться иллюзии, что «ничего не происходит». А болтовня «достаточно выиграть выборы» — это самообман, потому что скоро может получиться так, что выборы уже ничего не будут значить. Внедряемая упорно и умышленно (…) альтернативная действительность толкает страну в пропасть. А когда мы там окажемся, то закон исторической синусоиды уже может перестать действовать. Мы останемся в этом провале на тысячелетие, так как именно тысячелетнее будущее воображаемой державы рисует этот замкнутый в четырех стенах экспонат, не говорящий ни на одном иностранном языке и не понимающий мир. (…) Ты спрашиваешь: не настало ли время для фронтового театра с председателем в главной роли? (…) Пожалуй, еще нет, хотя я никак не могу понять, почему поляки, живущие современной жизнью, путешествующие по миру, приобщающиеся к благам цивилизации, отдают власть в руки человека, который строит государство компроматов. Человека, с которым они не захотели бы даже провести отпуск, потому что пришлось бы всюду его отвозить, все для него переводить, получать за него деньги в банкомате. А он в ответ мог бы, в лучшем случае, выяснить, кто чего боится, и перессорить каждого с каждым. „Чужой-2018”, „Убойные каникулы”». И в завершение: «Увольнение от истории закончено. Карты сдаются вновь, там, над нашими головами. Кто от нашего имени поведет большую игру за будущее?»

Что ж… Как говорится — хороший вопрос. И если бы мне пришлось на него всерьез ответить, но одновременно сохранить за собой право на иронию, то я сказал бы так: «От нашего имени большую игру за будущее поведут поэты». У нас по этой специальности достаточно глубокая, веками устоявшаяся традиция. Жаль только, что доминирует в ней тональность катастрофы…