Новая Польша 4/2018

Ежи Гедройц — читатель и издатель русской литературы (Ч.4)

Юзеф Чапский и Ежи Гедройц, Берлин 1950 г.

«Письма Ежи Гедройца — кладезь информации о многих его нереализованных издательских и околоиздательских проектах, связанных с русской литературой. Очень интересно освещает эта переписка историю планировавшейся Редактором «советской серии», которая, очевидно, была задумана как предприятие значительно более серьезное, нежели краткосрочный «Архив революции» (1964–1967)». Из копий нескольких писем Редактора к Юзефу Чапскому, вероятно, относящихся к 1963 году*, мы узнаем о проекте и обстоятельствах, которые заставили Гедройца предпринять первые шаги на пути к его реализации. Серия, очевидно, являлась частью плана распространения правды о лагерях:

«Сегодня главное — возможно более мощно и решительно поднять проблему советских лагерей, [это важно] с точки зрения воздействия на общественное мнение, как Запада (уменьшение привлекательности Советского Союза, ускорение эволюции отдельных коммунистических партий), так и в «нейтральных» странах, а также в самом Советском Союзе. Речь идет о масштабной акции. Отдельных статей или выступлений мало. Даже самые крупные периодические издания имеют ограниченный спектр действия, кроме того, всегда есть ограничения, связанные с характером издания: статьи в „Фигаро Литерер” не находят, например, отклика в левой прессе и т.д. Наиболее эффективным средством был бы процесс — вроде процесса Руссе*десятилетней давности. В таких случаях всегда вскрывается масса фактов, кроме того, процесс позволяет удерживать напряжение общественного мнения на протяжении недель и даже месяцев, задействовать и прессу, и радио, и телевидение».

Роль Института в этих грандиозных планах представлялась Гедройцу следующим образом:

«Сегодня очевидно, что шаги Хрущева в области десталинизации свидетельствуют не о либерализации системы, а о внутренних играх. Публикация в „Новом мире” рассказа о лагерях* не есть симптом развития подобного рода литературы. Как раз наоборот, известно, что редакции советских периодических изданий завалены гораздо более сенсационным материалом, печатать который не разрешают. Впрочем, в знак предостережения для интеллигенции, что это никакая не либерализация, одновременно с публикацией рассказа в „Новом мире” имели место репрессии в области живописи и т.д.

Поскольку все „новинки” попадают в Советский Союз через Польшу, будь то американская литература или джаз (на Советский Союз приходится более 50% всего экспорта польских книг и более 40% экспорта журналов. Это официальные данные), следует подумать об издании серии наиболее выдающихся произведений, поднимающих проблему лагерей и сталинских преступлений, тем более, что эта литература совершенно не известна даже в Польше. Польша, которая в этой области первой получила максимальную свободу в отношениях с Западом, — более или менее au courant литературы периода после 1956 г. Однако большинство книг о лагерях вышло в период 1949–53 гг. Речь о следующих текстах: „L’accusé” [„Обвиняемый”] А.Вайсберга, „L’Affaire Taulaev” [„Дело Тулаева”] В.Сержа, „11 ans dans les bagnes soviétiques“ [„11 лет в советских тюрьмах”] Э.Липпер, „Workuta” [„Воркута”] Й.Шольмера, „La révolution trahie” [„Преданная революция”] Л.Троцкого, только что написанная и переданная в издательство Коллинза книга Й.Бергера, „I was Stalin’s Agent“ [„Я был агентом Сталина”] ген. В.Г. Кривицкого, „Технология власти” Авторханова.

Стоимость издания такой серии тиражом 2 тыс. экз., считая только затраты на печать и перевод (7 франков за страницу машинописи) составила бы около 40 000 долларов. Авторские права, вероятно, удалось бы раздобыть бесплатно или за символические деньги. Такую серию могла бы издать и распространять „Культура”, которая [в] этой области не только обладает большим опытом, но и достигла определенных успехов.

Сумма огромная. Самый простой выход — получить ее от какого-нибудь американского фонда. Тут есть дополнительное преимущество — это были бы «открытые» деньги, то есть мы исключили бы инсинуации, что это акция, финансируемая разведкой или организациями «холодновоенного» характера (вроде „Свободной Европы”)»*.

В письме к Чапскому, написанном примерно в то же время, мы находим также упоминания о другой издательской идее Редактора, которая должна была осуществляться параллельно с изданием «советской серии»:

«Следует составить подробную библиографию всех книг о лагерях и сталинских преступлениях, вышедших на Западе после последней войны. Речь идет не об обычном библиографическом списке, а о библиографии аннотированной, то есть включающей и набор стандартных библиографических данных, и краткие аннотации, и информацию об авторах с указанием времени пребывания в тюрьме, лагере и т.д. Машинопись такой библиографии нужно выслать в Союз советских писателей, сопроводив ее письменным призванием опубликовать эти книги на русском языке во имя борьбы и т.д., и т.п. Письмо должна подписать организация, которой руководит Руссе* и т.д.

В библиографии следует учесть не только западные издательства, но и издательства отдельных эмигрантских сообществ. Можно помимо Союза советских писателей направить аналогичные письма в союзы писателей советских республик (Украина, Литва, балтийские страны, азиатские республики и т.д.), сопроводив их библиографией, касающейся того или иного народа.

Поскольку абсолютно очевидно, что такое воззвание останется без ответа, следует практически одновременно опубликовать библиографию на польском и русском языках. На польском, потому что Польша — главный канал через который можно воздействовать на Россию.

О том, что эти проекты были друг с другом связаны и относятся к одному периоду, свидетельствует письмо Герлинга-Грудзинского к Гедройцу конца 1962 года, из которого мы узнаем о первоначальном плане действий и дальнейших изменениях, которые уже учтены в процитированной выше переписке с Чапским. Письмо это также позволяет увидеть, как модифицировал Редактор поступавшие извне предложения в интересах своей концепции:

«Я говорил с Силоне*. Он внимательно выслушал Вашу идею, счел ее верной как принцип использования Солженицына, но выдвинул встречное предложение, немного другое, которое считает более разумным с прагматической точки зрения [...] По его мнению, парижское отделение Конгресса [за свободу культуры]* должно создать небольшую комиссию (Еленьский, Вайсберг, Чапский, Ват и т.д.), которая подготовила бы подробную библиографию всех изданных на Западе книг о лагерях. Речь идет не об обычном перечне, а о библиографии аннотированной, содержащей краткие описания всех позиций (кто автор, в каком лагере или какой тюрьме находился, когда и за что был осужден, что составляет главную ценность его повествования и т.д.). Составление такой библиографии преследовало бы двоякую цель: она может быть издана отдельной брошюрой по-французски, по-итальянски, по-английски, по-немецки и, конечно, по-польски и по-русски в Библиотеке «Культуры»; разумеется, все издания, кроме польско-русского, в Библиотеке «Культуры» вышли бы усилиями соответствующих отделений Конгресса, не исключено также, что Конгресс дал бы деньги и на Ваше польско-русское издание. Во-вторых, такая библиография сразу же после ее составления (то есть в рукописи) должна быть направлена в Союз советских писателей через как будто бы существующую в Париже Ассоциацию писателей в защиту культуры (Руссе, Вильфос, Шпербер) вместе с письмом, призывающим к изданию этих книг на русском языке и подписанным всякого рода светилами „извне” (Рассел, Силоне, Мадарьяга, Ясперс и др.). В прессе следовало бы придать огласке только само письмо, а библиографию свести к простому перечню книг и авторов. Я так понимаю, что если этот проект Вас убедит, Вы подбросите его Еленьскому, поскольку технически и финансово он превышает наши возможности.

Списки „лагерных и антисталинских” книг, которые предполагается издать по-польски и по-русски. [...] Что касается меня, на первое место я бы поставил книгу Вайсберга и добавил книгу Бубер-Нойман «Под двумя диктаторами» и книгу Йозефа Шольмера «Воркута» (которой сам я не знаю, но Силоне ее высоко оценил)»*.

Задуманная Гедройцем и Силоне библиография так и не была создана, большинство книг, которые Редактор планировал напечатать в „советской серии”, Институт также не издал. Две из них вышли в рамках „Архива революции”: открывавшая серию книга Вальтера Г. Кривицкого «Я был агентом Сталина» (1964) и завершавшая ее «Wielka czystka» [«Большая чистка»] (1967) — такое название получили в польском переводе знаменитые воспоминания Александра Вайсберга-Цыбульского «Hexensabbat. Russland im Schmelzetiegel der Sauberungen» [«Ведьмин шабаш. Россия в горниле чисток»]. Средства, благодаря которым удалось опубликовать десять позиций серии, обеспечил американский друг Гедройца Джеймс Бернхем, один из главных организаторов Конгресса за свободу культуры*.

Среди нереализованных издательских планов Редактора, связанных с русской литературой, следует упомянуть антологию русского эссе, которая должна была выйти под редакцией Яна Гощлицкого*. Из Цюриха, куда он уехал в шестидесятые годы и где работал в университете, Гощлицкий обратился в 1969 году к Гедройцу с предложением издать сборник, который составили бы тексты Бердяева, Розанова, Шестова, Мережковского, Трубецкого и Соловьева. Редактор предлагал включить в антологию также послереволюционных авторов. Вдохновленный положительной реакцией Гедройца, который просил корреспондента проконсультироваться по этому вопросу с Михайловым, Гощлицкий подготовил новый проект двухтомного издания, охватывавшего уже семнадцать авторов*. Он был уверен в правильности составленного списка и считал, что сборник готов к печати. Гощлицкий решительно писал Редактору:

«Я считаю, что последний вариант — безусловно лучший, поскольку за ним стоит глубокое знание материала. Конечно, антология в данной форме является также отражением моих личных вкусов, что естественно, раз я ее составитель [...] Я не очень доверяю всякого рода консультациям и т.д., поскольку людей, сведущих в этих вопросах, очень немного, а среди польской эмиграции я их не вижу вовсе (кто, например, разбирается в русском формализме или в акмеизме?) [...] Убежден, что такая книга сыграла бы весьма благотворную роль в польско-русских культурных связях» (30 апреля 1969 года).

Ознакомившись с новой концепцией сборника, Гедройц немедленно обратился к Михаилу Геллеру с просьбой высказать свое мнение:

«Прилагаю проект Гощлицкого, буду признателен за замечания и предложения» (5 мая 1969 года).

Из дальнейшей переписки Редактора с цюрихским ученым ясно лишь, что со временем проект разросся до трехтомника*, количество текстов все увеличивалось, но в результате — по не вполне понятным причинам — издание осуществлено так и не было.

Подобная судьба постигла компендиум по русской философии, который должен был подготовить для Института Войцех Скальмовский. В 1972 году в письме к нему Гедройц излагает свое видение будущего издания:

«Идея подобного компендиума по русской философии, адресованного польским читателям, очень меня привлекает. Невежество в данной области огромное, при этом в молодом или среднем поколении растет интерес к России. Мне видится скорее книга, и я готов ждать, пока Ваши занятия позволят Вам найти для нее время. Думаю, в этом случае лучше, чтобы она вышла под Вашей фамилией, а не под псевдонимом. Потребуются ли Вам в связи с этим какие-либо книги? Если да, пожалуйста, дайте мне список, и я попытаюсь все раздобыть. Самую полную библиографию рус[ских] книг, вышедших в эмиграции, содержит каталог книжного магазина „Нейманис”. Если у Вас его нет, я охотно пришлю. У меня есть определенные — довольно большие — возможности для издания русских книг» (19 октября 1972 года).

По-прежнему мало что известно об издательстве — отличном от Литературного института — создание которого Редактор всерьез обдумывал с начала шестидесятых годов. В 1960 году в письме к Осадчуку он пишет:

«Дошли ли до Вас какие-то отголоски нашего русского номера? На меня произвели большое впечатление события на похоронах Пастернака, поскольку это прекрасное подтверждение правильности избранной нами тактики. К сожалению, глупый Запад не желает это понимать. Сейчас идеальный момент для моей idée fixe — создания большого восточноевропейского издательского дома. Такой путь может дать прекрасные результаты»*.

Через несколько лет Гедройц вернулся к этой идее, которая в связи с происходящим в России приобретала все более конкретные формы. В 1974 году он объяснял Милошу необходимость организации литературного издательства, которое публиковало бы книги на русском языке — в пользу этого проекта говорила политическая ситуация в России и возникшая в результате конъюнктура на книги, которой стоило бы воспользоваться:

« [...] брожение в среде молодых интеллигентов нарастает. Свобода, с которой они говорят и критикуют, поразительна. Больше, чем в Польше. [...] Они увлекаются эмигрантской литературой тридцатых годов, которую нельзя достать ни за какие деньги. Лучшее доказательство того, что русские ничего не делают — привезенный мне «Реквием» Ахматовой с предложением издать его здесь. [...] Идолы молодежи — Пастернак, Ахматова и Солженицын. На могиле Пастернака всегда свежие цветы, чуть ли не паломничество. [...] В Италии сейчас несколько советских стипендиатов. [...] Они рвутся к книгам. Которые я здесь с трудом достаю. Во-первых, сложно, во-вторых, очень дорого, а у меня нет денег. [...] Какой отсюда вывод? Следует организовать, и как можно скорее, русскоязычное литературное издательство, которое займется перепечаткой важнейших текстов русской эм[играции], произведений, востребованных в России (Мандельштам, Хлебников, Цветаева и т.д.), а также изданием переводов мировой литературы, которые могут сыграть роль катализатора. [...] Я разговаривал со Шпербером. [...] Он очень загорелся. В апреле он на несколько месяцев летит в США и взялся прощупать кое-каких людей и кое-какие организации. Он рассчитывает, в первую очередь, на профсоюзы, среди лидеров которых много русских евреев, а с ними Шпербер ладит. [...] Только умоляю: не говори об этом ни русским во главе со Струве, ни Вату. Начнутся сплетни, националистические игры и т.д. Сами они уже ни на что не способны и никогда не согласятся с тем, что единственным каналом в Россию является Польша»*.

Гедройц, который в это время „выбил” грант на „Архив революции”, не питал особых иллюзий по поводу возможностей Шпербера и, как оказалось, справедливо. О том, что в шестидесятые годы были предприняты другие шаги в связи с проектом Редактора, нам пока ничего не известно*.

Самым крупным успехом „Культуры” в области взаимоотношений с восточными соседями Польши Гедройц считал инициативу составления «Заявления по украинскому вопросу» (см. т. 2, c. 305–331), которое — подписанное ведущими русскими диссидентами Амальриком, Буковским, Горбаневской, Некрасовым и Максимовым* — журнал опубликовал в мае 1977 года. С целью улучшения польско-русско-украинских отношений Гедройц планировал также создать специальный компактный научный центр, который бы сосредоточил свои усилия на объективной оценке истории. В марте 1975 года Редактор писал Милошу:

«Я наблюдаю такое нарастание невежества в том, что касается польско-русско-украинских отношений, что этим следовало бы заняться. Я мечтаю создать группу из нескольких человек в Гарварде. Там ведь существуют Украинский научный институт, Центр российских исследований. Они могли бы выделить штатную единицу для русского или украинского историка. Хуже с поляком: кто будет платить? Единственный возможный кандидат — Юзеф Левандовский* из Швеции. Этой идеей загорелся Солженицын, а также Бжезинский. Я нажимаю на них, как могу»*.

В августе Редактор делился своей идеей со Скальмовским, который к тому времени уже предложил заменить Левандовского другим кандидатом:

«Как Вы знаете, постоянно занимаясь русскими и украинскими проблемами, я давно подумываю о создании польско-русско-украинской группы историков с целью объективного исследования взаимоотношений данных стран, которые в них во всех чудовищно искажены. Лучший пример — „Из-под глыб” Солженицына, а ведь это писалось с самыми благими намерениями и несомненной симпатией к Польше. Участники группы должны обладать высоким научным уровнем, самодеятельность, как это часто бывает в эмиграции, тут исключена. Вне всяких сомнений, лучшая точка — Гарвард, где имеется большой центр русистики, руководителем которого является Адам Улам. Там есть также Украинский институт [...], созданный на немалые средства [...], собранные американскими и канадскими украинцами. Шансов открыть там польский центр нет ни малейших, поскольку в смысле готовности жертвовать польская эмиграция — это вам не украинская [...]. Таким образом, единственный выход — чтобы штатную единицу под польского историка выделил Украинский институт» (2 августа 1975 года).

Идею Гедройца „неожиданно более чем доброжелательно” воспринял директор Украинского института в Гарварде Омельян Прицак, который хотел объединить этот проект с продвижением своей организации. Редактор предлагал Скальмовскому поехать в Гарвард в качестве представителя «Культуры» и одновременно в роли кандидата на место польского исследователя. Предполагалось, что заодно он проконсультируется со Збигневом Бжезинским, который с самого начала поддерживал данную инициативу. Ответ Скальмовского, очевидно, был негативным, поскольку в очередном письме Редактора мы читаем:

«Ваше последнее письмо меня чрезвычайно расстроило, [...] я так надеялся и по-прежнему хотел бы надеяться на возможность Вашей поездки в США. Вопрос создания этой группы историков я считаю первостепенным: после подписания русского заявления и создания этой группы я мог бы спокойно умереть. [...] Так что я рассчитываю, что Вы все же не откажетесь от этой поездки — хотя и отдаю себе отчет в том, насколько это для Вас неудобно. Я понимаю, что украинцы Вам скучны: скажу честно — мне они не только скучны, я их просто не выношу. Но следует разыграть эту карту, чтобы в будущем иметь на востоке какую-то альтернативу» (6 сентября 1975 года).

Для финансирования ставки польского исследователя в будущем центре Гедройц планировал объявить сбор средств, чтобы не зависеть от фондов „даже самых доброжелательных украинцев”*. К сожалению, вскоре, по не вполне ясным причинам, процесс организации исследовательской группы был прекращен, а также отменена поездка Скальмовского, которого такое положение дел, вероятно, устраивало. План Гедройца провалился, хотя письма показывают, что перспектива Редактора выходила за рамки польско-русско-украинских отношений:

«Возможно, в будущем — если проект вообще выгорит — удастся подключить Литву и Беларусь. Если удастся это реализовать, я смогу умереть более-менее спокойно»*.

Зачем?

„Я человек восточный” — эти ставшие знаменитыми слова Ежи Гедройца из письма к Юлиушу Мерошевскому являются чем-то большим, нежели только декларацией происхождения или свидетельством привязанности к определенной территории. Редактор декларировал чувство ответственности за судьбы близкой ему части света, на которую столь страшный отпечаток наложил ХХ век. С перспективы сегодняшнего дня невозможно переоценить значение деятельности Института в сфере культурно-политических отношений Польши и России. Благодаря Гедройцу и команде «Культуры» на Запад попадала запрещенная русская литература, голос свободной России, с трудом уворачивавшейся от вала, которым очередные диктаторы прокатывались по культуре. Успехом можно назвать воздействие, которое публикации Института оказывали на общественное мнение по эту сторону железного занавеса: они сыграли большую роль в процессе обнародования правды о советском терроре, сталинских преступлениях, реальности ГУЛАГа. Коммунизм на страницах изданий Института развенчивали как его недавние сторонники, так и жертвы.

Издания «Культуры», вопреки сомнениям Гедройца, влияли также на русскую интеллигенцию — и влияли сильно — это проблема, по-прежнему ждущая своего исследователя. Редактор придавал большое значение свидетельствам, поступавшим из Польши и России. Он был русофилом, опасавшимся при этом русских. «Россия завораживает меня как культура, литература, поэзия и как опасность»*.

Неразрывно связанный с прошлым, он смело смотрел в будущее, умея объединять, а не разделять — об этом свидетельствует, как мы сегодня видим, все наследие Литературного института и прежде всего, быть может, издания русской литературы.

Собранные в данной статье цитаты могут быть интерпретированы как очередное доказательство политического призвания Редактора. И это правда, хоть и неполная. Деятельность и издательские решения Гедройца были порождены позицией, которую наиболее точно сформулировал он сам: «Я не только ценю роль литературы, но даже в определенной степени ее переоцениваю. Однако я не собираюсь ограничиваться лишь ею»*. Эти слова, возможно, объясняют, почему антитоталитарная литература являлась важной составной частью деятельности Института, а в некоторые годы — даже первостепенной задачей. Поскольку мы говорим о политическом деятеле, стоит задуматься о том, каким образом Редактор отбирал материал, чтó ценил в литературе, как понимал роль свидетельства и произведения искусства, их взаимоотношения и интересы издательства. Безусловно не только финансовыми вопросами объясняется то, что в каталоге Библиотеки «Культуры» отсутствуют книги Лидии Чуковской, Георгия Владимова, Юрия Домбровского или Евгении Гинзбург, зато присутствуют многие другие. Стоит также задаться вопросом, на первый взгляд, наивным, о том, почему среди любимых книг Гедройца оказался Алексей, а не Лев Толстой, чем могли привлечь Редактора русские православные философы и что очаровывало его в поэзии Блока и Мандельштама. Не на все вопросы, вероятно, мы сумеем найти ответы, но их поиск самоценен: таким образом мы ближе знакомимся с Ежи Гедройцем и его огромным, разнообразным утопическим проектом, который, не имея шансов быть реализованным, несмотря на отдельные фиаско, все же оказался успешным.

Перевод Ирины Адельгейм