Новая Польша 10/2017

Рядом с « Культурой»

С профессором Леонидом Геллером беседовал Енджей Пекара

Леонид Геллер. Фото: Е. Пекара

— Господин профессор, спасибо, что согласились рассказать о жизни своего отца и немного о своей собственной. Она была — как у вас, так и у вашего отца — очень бурной, полной «неожиданных сюжетных поворотов». Ваш отец — историк, получивший образование в СССР — дважды был вынужден бежать от национализированного счастья. Сперва он предпочел «родине пролетариата» польскую народную демократию, чтобы затем уехать во Францию, где оставался до самой смерти. Прежде всего, я хотел бы спросить о первом отъезде, о бегстве из СССР.
— В Польшу отец уехал вместе с моей матерью [Евгенией Хигрин — прим. Е.П.] и со мной на рубеже 1956-1957 годов. До этого он пять лет просидел в лагере, из которого вышел de facto благодаря жене. Она представила документы, подтверждающие плохое состояние его здоровья, что значительно ускорило — если не сделало возможным в принципе — освобождение по амнистии после смерти Сталина. Мама не только вытащила отца из лагеря, благодаря ей он смог также эмигрировать в Польшу. До 1939 года мама была гражданкой Второй Речи Посполитой. Она родилась и выросла в Слониме, потом уехала учиться в Москву, где познакомилась с отцом. Они очень быстро полюбили* (смех) друг друга и связали свои судьбы. Когда отец вернулся из лагеря, мама воспользовалась возможностью, которую давал закон о репатриации в Польшу. Взяла мужа, и мы все вместе — совершенно легально — уехали в ПНР. В Варшаву мы прибыли на поезде в самом начале января 1957 года.

— Как бы вы определили позицию отца по отношению к коммунистической системе в тот период, когда он в ней функционировал?
— Судя по рассказам отца — сам я этого помнить не могу, поскольку родился в 1945 году, — он решительно отверг эту систему лишь в конце своего пребывания в СССР. Такой эволюции немало способствовал лагерь. Пятидесятые годы стали для отца периодом осмысления советского опыта. В Варшаве, в процессе общения с польской интеллигенцией, он, в конце концов, выработал весьма последовательную антикоммунистическую позицию. Варшавский, польский опыт позволил отцу взглянуть на СССР изнутри и снаружи одновременно. Польша была удивительной страной, которая вроде бы находилась в центре этого коммунистического блока, но на самом деле оставалась где-то на его периферии.
Кроме того, отец был человеком идеологическим в том смысле, что испытывал потребность открыто выражать свои взгляды; в России он совсем не мог говорить того, что думал, в Польше мог лишь в частных разговорах, и только Франция дала ему возможность сказать все. И он ее не упустил.
В Польше отец встречался с Ворошильскими, Дравичами, Вайдой, многими польскими интеллигентами, критически настроенными по отношению к коммунизму. Круг его знакомых — как поляков и старых знакомых из СССР, так и тех, кто приезжал в ПНР с Запада — постоянно расширялся.
— Чем ваши родители занимались в Польше? И что делали вы?
— Отец работал в Польском пресс-агенстве, в редакции внутреннего бюллетеня о российских проблемах. Мать изучала историю и теорию кино, готовила диссертацию. Она много писала о кино в разные журналы, отвечала за программу кинотеатра «Иллюзион». Отец в Польше вел очень активную жизнь, я тогда знал об этом крайне мало. Он стал связующим звеном между советским, польским и европейским миром. Отец был одним из тех, через кого шел российский самиздат. Он часто ездил в Москву, встречался с людьми, передававшими ему подпольные издания, потом доставлял их в Польшу и распространял среди своих. Отсюда издания переправлялись на Запад. Так было, например, с рассказами Шаламова. Отец прекрасно чувствовал себя в новой реальности, не перечеркивая при этом своего прошлого. Он обладал даром посредника — go-between — мог легко настолько дистанцироваться по отношению к российско-советским проблемам, чтобы понимать проблемы польские или европейские.
Что касается меня, я изучал архитектуру в варшавском Политехническом институте, но эта моя учеба имела мало общего с серьезными занятиями. Кое-где пишут, что меня выгнали из университета за участие в студенческих забастовках. Да, я бастовал, но кто тогда не бастовал? Не знаю, может, у кого-то есть другая, более точная информация, но мне кажется, что меня отчислили за неуспеваемость. Я больше времени проводил перед кабинетом декана со всякими петициями, чем за учебниками.
В Польше я довольно близко видел студенческие движения, Куроня, Михника, даже принимал участие в каких-то небольших акциях, но так и не решился присоединиться к борьбе. Тогда она велась за социализм с человеческим лицом. Меня этот лозунг не убеждал, он казался мне иллюзией, я не верил, что социализм можно исправить.
— В конце концов, всей вашей семье надоел этот «социализм с человеческим лицом» и вы решились покинуть ПНР. Насколько я знаю, это была довольно сложная операция, вашему отцу пришлось вводить в заблуждение польские службы безопасности, скрывать свои истинные намерения — в заявлениях в Гражданскую милицию он указывал, что едет во Францию лечиться.
— Да, отец действительно скрывал, что намеревается бежать из ПНР. В 1968 году мы уже точно знали, что уедем, что покидаем Польшу навсегда. Происходившее вокруг не вселяло надежд на будущее. Однако на случай осложнений родители делали вид, что собираются вернуться. Аргумент с лечением был прикрытием, отец старался уехать как можно более «легально», чтобы не осложнять отъезд мне, поскольку я еще ненадолго оставался в Польше. Думаю, это был мамин план, отец, по-моему, не сумел бы все сам спланировать.
Я еще некоторое время прожил в Польше: отец уехал в октябре 1968 года, я — лишь в марте 1969-го. У нас с родителями была договоренность — после их отъезда я должен был разобраться с варшавским имуществом. Я решал вопрос с квартирой, продавал и раздавал мебель, занимался пересылкой библиотеки за границу, пошлиной. Так что мы уезжали по отдельности, они вместе, я следом. Позже ко мне приехала моя девушка, мы поженились, чтобы она могла остаться. Хотя теперь мне кажется, что я не очень хотел уезжать — если бы жена тогда попросила, наверное, мы бы остались в Польше. А в Париж я ехал через Вену и Рим. Полтора месяца прожил в Риме. Потом я долго жалел, что не поселился в Италии и не начал там заниматься тем, чем занимался во Франции. Мне кажется, Италия была страной более естественной, более открытой. Из знакомых мне эмигрантов мало кто жаловался, что остался в Италии, а из тех, кто уехал во Францию — почти все.
— Что вы первоначально предполагали делать во Франции? Не хотели продолжить образование, изучать архитектуру?
— Нет, о возвращении на архитектурный я не помышлял. Я быстро нашел работу техническим переводчиком в фирме «Рено», где проработал год или два. Потом некоторое время трудился в архитектурном бюро и там убедился, что работа архитектора во Франции попросту скучна (это был тяжкий период бесконечного строительства односемейных домиков). Как только появилась возможность, я принял решение сменить профессию. Получил место лектора русского языка в школе, затем на факультете русистики, потому что в это время, около 1971 года, я начал изучать русскую литературу. Через шесть лет я защитил диссертацию о советской научной фантастике. Еще до защиты коллега принесла мне газету с объявлением университета в Лозанне, что они ищут кого-нибудь на четверть ставки. У меня уже было опубликовано несколько статей, кроме того я приложил копию диссертации, так что меня взяли.
— С 1969 года ваша семья уже постоянно проживала во Франции — а не было ли у вас или вашего отца желания поискать другое место? В переписке отца с Ежи Гедройцем мелькает сюжет с переездом в Соединенные Штаты.
— Насколько я знаю, отец подумывал об отъезде в Америку, но так и не решился. Он был там несколько раз, потом получил стипендию для работы над книгой «Семьдесят лет, которые потрясли мир» и поехал собирать материал — несколько месяцев просидел в Гарварде. Кажется, он не вел никаких занятий или лекций. Мы оба сосредоточились на устройстве жизни во Франции, и теперь — с перспективы прошедших лет — я думаю, что вполне в этом преуспели.
— Я хотел спросить еще об одном важном деле, а именно о сотрудничестве с парижской «Культурой». На протяжении двадцати семи лет ваш отец писал для журнала Гедройца ежемесячные обзоры советской периодики. Как вы и ваш отец относились к журналу польской эмиграции?
— Цикл в «Культуре» — явление исключительное, это была единственная столь продолжительная публицистическая форма в жизни моего отца и, кажется, единственный случай в истории западной периодики, когда рубрику так долго вел один публицист. Сразу после приезда во Францию отцом заинтересовались такие люди, как Ежи Гедройц и Зигмунт Херц, и он немедленно приступил к сотрудничеству.
Отец ни с кем не сотрудничал так долго и так гармонично. У него была своя рубрика в «Культуре» и другую он вести не хотел. Не только из-за нехватки времени — отец тогда еще писал научные труды и работал в университете — но и потому, что он был слишком привязан к «Культуре». Кроме постоянной работы в журнале Гедройца отец регулярно сотрудничал со многими русскими и другими изданиями, но ни с одним не был связан так, как с «Культурой».
Лишь выйдя на пенсию — в конце восьмидесятых он перестал работать в Сорбонне — отец смог писать больше. Ирина Иловайская-Альберти давно уже уговаривала его вести свою рубрику, но на сотрудничество с журналом «Русская мысль» он решился, лишь закончив преподавать. Иловайская отцом была очарована (смех). Я бы вообще сказал, что отец был дамским угодником — он очень любил женщин, и они его любили. Он был прекрасным слушателем, давал собеседнику возможность выговориться. Так он «обаял» всех пожилых дам русской эмиграции.
Что касается меня, мое сотрудничество с «Культурой» было весьма скромным. Для Гедройца я перевел один русский номер, где были самые разные тексты — вот и все, да и за этот номер я взялся, главным образом, ради подработки. В то время я так зарабатывал — переводил, в том числе, технические тексты, перепечатывал рукописи. Я не стремился к сотрудничеству с «Культурой», может, им казалось иначе, не знаю. Может, отец предлагал мне перевести еще что-то, точно уже не помню. Меня это не привлекало, поскольку политикой я не занимался принципиально. Я ставил перед собой другую задачу: критика, детальный анализ и, по возможности, корректировка советской версии истории литературы, реконструкция прошлого. В Мезон-Лаффите я был лишь несколько раз, почти всегда с отцом. Но «Культура» для всех, в том числе для меня, была чем-то прекрасным и очень важным. Деятельность Гедройца, всего издательства, изменила мир, в котором мы жили, самым фундаментальным образом. Я горжусь тем, что отец сыграл в этом столь значимую роль.


Разговор состоялся 3 мая 2017 года в Варшаве.

 

Леонид Геллер — родился в 1945 г. в Москве. Изучал архитектуру в Варшаве. Эмигрировал во Францию в 1969 г. Защитил диссертацию на факультете русистики в Сорбонне. С 1977 г. преподавал историю русской литературы в университете в Лозанне. С 2010 г. — profesor emeritus. Занимался научной фантастикой и утопией, творчеством Е. Замятина, социалистическим реализмом, а также проблемами интермедиальности, научным, псевдонаучным и технологическим контекстом в эпоху модернизма и авангарда, полагая все эти вопросы тесно связанными друг с другом. Последние темы исследований в области русской культуры: изображение животных в литературе и искусстве, экзотика, экзотичность и ориентализм, дендизм и либертинизм. Автор нескольких монографий и многочисленных статей, редактор сборников научных трудов. Руководит изданием сочинений отца, Михаила Геллера (издательство «МИК», Москва).