Новая Польша 1/2018

Западня для добрых людей

В Польше довольно редко проходят дискуссии о современных проблемах мира. Польские СМИ волнуют локальные темы: войны в сейме или очередные зачастую странные шаги польского правительства. Мир интересен нам исключительно как отклик на наши польские вопросы. Что о нас подумают другие? Кто и что о нас написал или сказал? Из-за чего мы опять стали посмешищем?

Одни журналисты стыдятся этого, другие считают, что, наконец-то, мы встаем с колен, хотя на самом деле лежим на лопатках. Одни издания пишут: надо принимать беженцев, другие — чтоб их ни в коем случае не впускать. Беженцев и исходящих от них угроз терактов больше всего боятся польские крестьяне (целых 60%). Должна признаться, что перед лицом этого факта я была довольно долго интеллектуально уязвима.

Чаще всего обо всем этом я читаю по утрам, с шести до семи, это мой утренний обзор прессы. 14 лет я живу в Берлине — в городе, где из общего числа 3,6 млн жителей 658 тысяч имеют гражданство другой страны, а мигранты составляют целый 1,123 млн (в самом Берлине проживает больше иностранцев, чем во всей Польше, где их почти 250 тыс.). У каждого пятого берлинца другой, не немецкий, паспорт, в том числе и у меня. После семи я иду на работу. Я — учительница немецкого языка в классе для беженцев и мигрантов. Работа учителя в Германии, не то, что в Польше, ценится высоко и хорошо оплачивается. Мою профессию защищают сильные профсоюзы, а чтобы стать учителем, надо пройти довольно сложные процедуры.

Второй год я учу детей, которые прибыли в Европу в 2015 и 2016 году. До этого десять лет преподавала взрослым мигрантам и беженцам. Я знаю людей со всего мира, с каждого континента. Знаю сотни историй о побеге или об эмиграции, сотни мотивов, какими руководствовались эти люди, как они добрались до Европы и знаю, как выглядит их повседневная жизнь на этой вымечтанной земле, оказавшейся, что часто случается, совсем не той, какую они себе представляли. Можно неплохо узнать людей, проводя с ними ежедневно по шесть часов в течение всего года.

У меня были группы с четырьмя Мохаммедами, двумя Абдуллахами, Абдулрахманом, Гасаном, Фатимами и Хатидже из Турции; паном Войтеком — строителем из Ополя; поляком в большой нужде, который так никогда и не отдал мне одолженные 100 евро; целителем из Украины — инженером, работающим в колхозе, который возле лифта накладывал мне руки на голову — снимал боль от жизни в городе; с российским немцем, который не любил Германии; ливанцем, мечтающим жить в квартале, где одни только немцы, лишь бы подальше от остальных арабов; поляками, рожденными в казахстанском лагере; турчанкой, мечтающей о работе в немецкой фирме; пани Беатой — уборщицей в гостинице; польской студенткой, влюбленной в немца; русским, который во времена ГДР служил здесь солдатом и теперь расхваливал советский порядок мира; белым австралийцем с ливанскими корнями, который составлял коктейли в берлинских барах; агрессивной камерункой, которая чуть не избила меня; гигантом из Сьерра-Леоне, который в детстве был чем-то вроде сына полка и который, как сам говорил, делал «страшные вещи», но на занятиях оказался необычайно спокойным и отзывчивым товарищем.

Помню веселого Джозефа из Ганы, который в срочном порядке искал себе немецкую девушку, чтоб иметь с ней ребенка, тогда бы его не депортировали; прелестную вьетнамку, которая в 70-е годы спаслась бегством от преследований; женщину из Чечни, которая ненавидела русских; информатиков из Беларуси и Украины; француза, сделавшего фотографию, которая стала символом падения берлинской стены; англичанина с польской фамилией, с которым я дружу по сей день, его отец во время Второй мировой войны был пилотом RAF*, и рыжего южноафриканца, который ни бельмеса не понимал на занятиях и уговаривал Мохаммеда пойти на пиво — объяснял, что, мол, вечером Бог спит и ничего не видит.

По-разному сложились их судьбы. Счастливый Джозеф пришел похвастаться, что в Германии у него родился сын. Некоторые ходили в школу впервые в жизни и, наконец, умели читать и писать, хоть и не на родном языке, а по-немецки. «Лучше писать по-немецки, чем вовсе не писать», — сказал мне один ливанец, которого спустя годы я встретила в метро. Другие делали вид, что мы никогда не встречались и не мучились всем скопом, учась писать первые буквы латинского алфавита.

Помню польского малолетнего преступника, который с гордостью показывал мне документ, освобождающий его из тюрьмы на хорошее поведение. На каждой переменке он читал книги. Этот наголо бритый паренек помогал сирийцам разобраться в немецкой грамматике — тюрьма ведь тоже научила его кое-чему по-немецки. В группе его любили, хотя его литературной страсти не разделял никто. Помню учительницу музыки из Азербайджана, которая спросила меня: «Учительница, а Сталин был хороший или плохой?». Плохой, ответила я. Помню женщину из Таиланда, которую, как свою новую жену, привез в Германию муж, намного старше ее, и ежедневно заезжал за ней после занятий, давая понять, чем она занималась раньше. Помню прекрасную женщину из Бразилии, которая время от времени приносила нам свою выпечку — готовила она для очень богатой семьи, но иногда и нам перепадало. Помню парня из Нигерии, который не верил, что Германия проиграла Вторую мировую войну, и грозился, что проверит в интернете, потому что я — всего лишь полька-недоучка. Потом мы смотрели фильм о бомбардировках Берлина в 1945 году, а он то и дело выкрикивал: «Не верю!». Он обожал Германию, считал, что это лучшая в мире страна. Так считали и многие палестинцы, которые на занятиях о Катастрофе чаще всего выходили из класса или комментировали: «Правильно немцы сделали», чем доводили меня до бешенства.

Люди из черной Африки говорили, что на старость возвратятся к себе, что не смогут жить тут, в Европе, слишком уж стары, чтоб выполнять тяжелую физическую работу. Они откладывали деньги, строили там дома, в которых жила многочисленная семья. «Ты видела когда-нибудь здесь черных стариков?» — спрашивали они. Нет, это действительно редкость. «Мы бы хотели умереть среди своих». Я желаю им, чтоб в домах их мечты нашлась хотя бы одна свободная комната для них самих.

Я помню поляка, который подошел ко мне и по-польски сказал, что не хочет сидеть рядом с арабом. Я попросила его, чтоб нашел себе другое место или другую группу, поскольку это курс для взрослых, а я тут не для того, чтоб указывать, кто с кем должен сидеть. Я научилась никогда не вступать в дискуссию на такие темы. Он не пересел, и в последствии на каждой перемене вместе с этим арабом курил общие сигареты, привезенные, естественно, из Польши. Не знаю, о чем они разговаривали, но разговаривали нон-стоп. Те же проблемы были и у турок, которые не хотели сидеть рядом с темнокожими из Африки. Одна женщина пережила шок, узнав, что молодой африканец, сидящий с ней рядом — это врач из Штатов, потом она была приветлива с ним. Помню иракца, был он военным, сражался на американской стороне. И остался недовольным своей теперешней ситуацией. Еще одного парня звали Ленин, сколько же издевок он вытерпел из-за своего имени. Был он кардиохирургом из Центральной Америки и делал такой салат из авокадо — пальчики оближешь! Надеюсь, что сдал все экзамены и работает по специальности — он был настроен очень решительно, так же, как и его немецкая жена, красавица, тоже врач.

Помню чудесного сирийца из Варшавы, который, пожив в Польше пару лет, вернулся к себе, на берег Средиземного моря, а теперь из-за войны ему пришлось еще раз начинать жизнь сначала. На занятиях он сидел вместе с поляками, конспектировал по-польски, и с первого взгляда было видно — наш человек. Так его, впрочем, и звали: Ахмед-Поляк. Прекрасно помню палестинца по имени Иса (этим именем в Коране называют Иисуса), который прекрасно говорил по-польски, жил у нас в Польше много лет и так же, как его польские соседи, приехал в Германию за лучшим заработком. Он очень быстро нашел себе работу и пришел со мной попрощаться, очень он любил Польшу, имел польское гражданство, польскую жену и польских детей.

Когда кто-нибудь в Польше спрашивает меня, что я думаю о мигрантах, я начинаю разговор именно так. Мой собеседник обычно недоволен: «Ничего конкретного! Не говоришь, какие они! Что это значит, что они разные? А вообще-то ты знаешь мусульман?». Да, три четверти из перечисленных тут людей исповедуют ислам.

Некоторые из них убеждены, что это самая лучшая религия в мире, единственно верная. Чаще всего эти люди мрачны и высокомерны. Они ведь знают правду и презирают тех, кто не удостоился милости быть мусульманином. Больше всех они презирают других мусульман, тех, что не веруют крепко и, что самое главное, как надо! Точно так же и польские национал-католики — те тоже питают отвращение к остальным, оскорбляя людей иных взглядов или иного стиля жизни. Такая модель поведения действительно универсальна, она не зависит от религии или вероисповедания, ее заметит любой наметанный глаз.

Другие подходят ко мне и по секрету говорят: «А я иногда могу выпить ракии или пива, о Боге я особо не думаю». Третьи говорят, что ненавидят остальных мусульман, потому что те все время за ними шпионят, а они хотят быть свободными, такими, как мы в Европе. У женщины без хиджаба могут быть радикальные взгляды, а та, что закрыта с ног до головы, кроме маленького окошка для лица, может свободно мыслить, а одевается она так, чтобы семья оставила ее в покое.

Я научилась быть осторожной с людьми, которых боятся свои же земляки. Одного молодого сирийца из моей группы боялись все. Красив, остроумен, прекрасно учился, но его не любили, избегали его, он хвастался, что был на войне. Не боялся никого и ничего, а меньше всего немецких чиновников. Ему импонировало, что сирийские девушки, завидев его, опускают голову. Когда на моих занятиях он стал высказываться типа: самое плохое в Европе — это женщины, а я спросила, почему он так считает, он прокричал: «Я не обязан тебе отвечать!» — вот тогда я была сыта по горло такой работой. Это был парень из миграции «осень — 2015». В той же группе Мухаммад не реагировал на имя Мухаммад, подросток из Алеппо не хотел пользоваться арабско-немецким словарем, потому что не знал арабского, а когда к нашей группе присоединились два студента из Алеппо, стал говорить, что он из другой местности. Мужчина где-то после сорока был записан в журнале, как двадцатилетний юноша, девушка, зарегистрированная, как лицо с высшим образованием, не умела писать и не понимала слова «университет»... И так далее и тому подобное.

Какова же правда о беженцах? Может ли существовать одна-единственная правда о миллионе людей, решивших остаться в Европе? Знала ли Германия, впуская в страну море людей без документов, какой это риск и какой будет политическая цена эксперимента, в котором мораль стала выше закона? Можно ли кого-либо обвинять в том, что он представляется сирийцем, если убежище получают только сирийцы? А если б я была женщиной из Ирака, разве не представилась бы женщиной из Алеппо? Наверное, представилась, если б ни за что на свете не хотела возвращаться в Ирак. Имею ли я право чувствовать себя лучшей только потому, что родилась в Европе? Чем поляки, которые в 80-е годы рассказывали, что их преследует коммунистическая власть, а на самом деле они просто хотели улучшить свои экономические условия, были лучше этих бедняков? Разве немцев, которые осенью 2015 года приветствовали на вокзалах детей цветами и игрушками, интересует, что с этими детьми происходит спустя два года, или это уже забота социальной опеки государства? Кто теперь чувствует себя лучше — тот, кто дарил подарки, или тот, кто их получил?

Кого интересует судьба десятилетней девочки, которая уже четыре года не видела своей мамы и еще долго ее не увидит, потому что получила краткосрочную визу, а мама может приехать только на визу трехлетнюю, а такой девочка не получит, чтоб мама не смогла приехать, потому что тогда политикам не придется объясняться из-за очередного наплыва людей в рамках воссоединения семей. Кого интересует судьба афганского мальчика, который родился в Иране, в школу ходил в Турции, пешком дошел до Германии, попал в Финляндию, там ходил в школу, из которой его депортировали снова в Германию, так как здесь у него сняли отпечатки пальцев, а теперь его ждет очередная депортация — в неизвестную ему страну, страну, в которой он никогда не был, то есть в Афганистан.

Один мальчик спросил меня, верю ли я в Аллаха, я ответила, что нет. Он расплакался и сказал, что я попаду в ад, а он меня любит и не хочет, чтоб я туда попала. Я его заверила, что у нас, христиан, другой рай, и я там буду. «Скажу папе», — обрадовался он. Что в голове у родителей этого мальчика, живущих на немецкие деньги и рассказывающих детям такие вещи? Да, я знаю теорию, дескать, это деньги от Аллаха или что, мол, Саудовская Аравия тайком платит Германии за каждого мусульманина — я это слышала не один раз. И я довольно часто задумываюсь, найдем ли мы общий язык, чтобы не убивать друг друга.

Вижу, как спустя год отсталая и агрессивная особа, становится открытой, потому что начинает осознавать, как функционирует мир вокруг нее. Она знакомится с другими европейцами, вместе они идут куда-то поесть, выпить чаю, где женщины жалуются на своих мужей и детей, а мужчины выкуривают не одну сигарету, и вот уже этот чужой мир становится более объяснимым и менее грозным. Некоторые обнаруживают, что особа в декольтированной блузке и мини — это не падшая женщина, а симпатичная, несущая помощь другим мать двоих детей. Другие понимают продавцов в магазинах и перестают бояться выходить из дому.

Я помню Фатиму, которая открыла, что ее муж на чате переписывается с девушками и рассказывает им, что ему 26 лет. Он как-то не выключил чат. Как же она смеялась над ним, ведь он, призналась она мне, на самом деле — старый дурак и алкоголик. Как она была горда собой, что поняла написанное, без чьей-либо помощи прочла текст и имела возможность отыграться. А привезли ее из Турции в возрасте 16 лет, неграмотную, многие годы свекровь не разрешала ей выйти из квартиры. Фатима готовила и убирала для их многочисленной семьи. Не знала, как называется улица, на которой жила. Только когда умерла свекровь, она начала ходить по магазинам, сначала с сыном, потом с турецкой соседкой, и, наконец, сама, поскольку мужу хотелось выпить, и он разрешил ей выходить из дому. Вот так она купила себе первую новую одежду. В сорок лет Фатима решила не носить хиджаб и не стыдиться того, что она из алевитов. Она не любила Турцию и не хотела туда ездить. Она показывала мне фотографии незаконченного дома, который муж ее начал строить лет двадцать назад. Дом для огромной семьи для нескольких поколений. Что у нее теперь в жизни: муж-пьяница, безработный сын, который не может найти себе девушку, потому что всех презирает. И, конечно, второй сын, у которого немецкая семья. По понедельникам она приносила мне лимонный пирог. Была она одной из самых жизнерадостных на курсе, счастливая, что что-то делает для себя. Мужу пришлось с этим смириться, иначе она бы не могла получать пособие. Стоит ли добавлять, что деньгами распоряжался он. Спустя 26 лет жизни в Берлине она впервые посетила со мной Бранденбургские Ворота. Таких людей, вообще не знающих города, в котором живут, было по нескольку человек в каждой группе. В Берлине есть улицы и кварталы, где знание немецкого совсем не нужно — там живет старая эмиграция с Востока. В 2015 году к ней прибавилась новая. Старая эмиграция не любит этих новых: «Когда мы приехали, нам ничего не дали, а у этих есть все! Слышали, какие деньги, какие квартиры они получают?»

Волна мигрантов, докатившаяся до Европы в 2015 году, была первой, но наверняка не последней. Африка перенаселена. Ближний Восток, Афганистан тоже не станут безопаснее. Все это страны, где полно молодых людей, у которых нет переспектив получить профессию и работать по специальности, но зато есть доступ к интернету и телевидению — там они видят наш прекрасный, зажиточный и красочный мир.

Что делаем мы, у себя в Польше, чтобы подготовиться к миграционным волнам, ведь не все же верят, что достаточно окружить себя каменной стеной, и к нам никто не проникнет. Знаем ли мы, сколько у нас в стране людей, говорящих по-арабски, на фарси или знающих языки Африки? Уважаем ли мы наших ныне тут живущих иностранцев или поляков, родившихся в Ливии, Тунисе или Судане? А они могут быть экспертами, теми, что помогут ответить на новый вызов — переводчиками, соцработниками, ассистентами, руководителями проектов. Понимают ли поляки, что мир не совсем бел или не весь католический? Пришло ли кому-нибудь в голову уже сейчас создать такие штабы советников? Думаю, что ничего подобного не происходит. Слышны только слова и высокомерные декларации о защите Вены от турок*. Глумимся над разумом?!

Польские правые не только одурманены больной версией религии, как и радикальные мусульмане, они, к тому же, глубоко антиинтеллектуальны — что в большей степени объединяет эти две группы, нежели разделяет. Миграции происходили всегда, и всегда бедные шли туда, где, как они думали, будет больше шансов на лучшую жизнь для их детей. Эти слова, что всё, что мы делаем, делаем не для себя, а для своих детей, я очень часто слышу как от поляков, так и от турок. В культурном отношении мы очень похожи, даже женщины за столом одинаково всем прислуживают, в то время как немецкие женщины пьют кофе и ведут интересные разговоры.

Через несколько лет дети из моего класса станут взрослыми и большинство из них не получит никакого образования. Они прибыли в Германию в возрасте 11-12 лет, а это слишком поздно, чтобы подогнать математику, биологию, физику, английский, историю и литературу. У них не будет свидетельства об окончании начальной школы, они не смогут пойти в среднюю школу и не смогут учиться каким-либо профессиям вместе со своими немецкими ровестниками. Большинство закончит свое образование в возрасте каких-нибудь 16 лет после каких-нибудь курсов. У них будет знание немецкого и руки для плохо оплачиваемой работы. Но несмотря на это, будут ли они счастливы или кто-то радикализует их разочарования? Не знаю. Не знаю также, будет ли немецкий тинейджер счастлив в своей стране. Не знаю, где буду я сама.

Помогла ли бы я тем людям, с которыми познакомилась в эти годы? Помогла бы. Может ли Европа проиграть? Может. Что сделают Германия и Франция? Приспособятся к новой ситуации и ограничат потери? Что сделают поляки? Снова проиграют восстание, на сей раз защищая религию, версия которой уже много лет как никого в мире не интересует? Судно уже вышло из порта, набитое до отказа.