Новая Польша 12/2017

Мэтр

Когда Михал Анёл Богуславский* представлялся студенткам, он говорил: «Для женщин я ангел, для студентов — Михал, а для ректора — Свинка. Михал Анёл Богуславский, шляхтич герба Свинка». Жители его малой родины, подваршавского городка Подкова-Лесьна называли его профессором, а те, кто поддерживали с ним более или менее близкие отношения, — просто Михалом.

Он был одним из старейших сотрудников польского телевидения. Никогда не забуду его пикантных рассказов о целой плеяде известных представителей польской культуры, в частности, таких, как Александр Бардини, Марек Грехута, Кшиштоф Кеслёвский и Казимеж Куц, Даниэль Ольбрыхский, Кшиштоф Пендерецкий, Магда Умер или Анджей Вайда и Кшиштоф Занусси, равно как и о людях, творивших историю упомянутой организации, о дикторах и ведущих, о сменявших один другого президентах, о цензуре, меняющихся технологиях, провалах и нелепых оплошностях, а также о первых программах, которые велись в прямом эфире, вживую. Я бродил по музею телевидения, вел запись того, о чем он рассказывал, и это оставалось в моем воображении. А еще я видел, с каким большим уважением и сердечностью относились к Михалу те еще не ушедшие из жизни сотрудники TVP, известные актеры или режиссеры, которые приезжали на наши встречи, конференции и кинопоказы, хотя у всех было очень мало времени и множество важных дел и обязательств. Вот такие почти семейные отношения.

Что же Михал делал с коллегами на этом своем телевидении, что они в наше меркантильное время бросали все дела и приезжали, не требуя за это ни гроша? Думаю, он был одним из немногих, кто сохранил лицо в тех джунглях, какими была эта организация в претерпевающей исторические перемены польской действительности, — организация, где на протяжении долгих лет господствовали весьма специфические и токсичные отношения, зависящие от политических партий, где господствовали страх и унижение. Он был хорошим, доброжелательным и открытым человеком, притом весьма требовательным. Умел кричать, буквально орать и умел критиковать сомнительные замыслы. Оставаясь честным по отношению к сценарию и неизменно руководствуясь высшим благом, он допускал художественную свободу, но как творец умел отстаивать и проводить в жизнь свое видение. И эта безграничная честность, это его бескорыстие — никакого распила бабла, никаких съемок только ради звонкой монеты, никаких попыток побыстрее спихнуть халтуру, чтобы заработать и не видеть всего остального… Нет, только высокая культура, спонтанность, труд и достигнутый эффект, а также независимость и поиск во всей окружающей круговерти того, что было бы чем-то большим, нежели сами поиски, его умение находить отражения в окнах и еще нечто особое, располагающееся по другую сторону, и еще дальше, и еще, и создание атмосферы нереальности в том, что на самом деле как раз и есть действительностью, а также поиски правды, поиски человека. Всё это настолько просто и вместе с тем настолько трудно, и таким был Михал, этому он учил — и радовался, словно ребенок, когда ученику удавалось находить это. Он не показывал своих чувств, и только мимика лица давала знать окружающим, что у него сейчас в душе. Михал — подлинный художник, человек искусства. Меня не удивляет, что он был членом совета СМИ по этике, причем два срока полномочий подряд, — надлежащий человек на надлежащем месте. И что его наградили золотой медалью «За заслуги в культуре Gloria Artis» («слава искусству» — лат.).

Мне выпала высокая честь быть его учеником, работать с ним до последних дней его жизни, по-дружески выполнять для него функции водителя, когда он был уже не в состоянии сам садиться за руль, поскольку очень болел, и я не уставал восхищаться и героизмом, с каким он сражался со своими опасными недугами, и его решимостью, и тем, как он поднимался после тяжелых падений, как вновь и вновь воскресал. И для меня было большим счастьем встретить мастера на своем пути еще в девяностые годы минувшего столетия, в ходе проведения конкурса «Малые родины», а рядом с ним — крупных личностей, творцов всего этого серьезного многолетнего предприятия: режиссера Изабелу Цивинскую, знатока народного искусства Александра Яцковского, всегда улыбающегося полониста, педагога и социолога культуры Стефана Старчевского, а также художника Витольда Хмелевского, устраивавшего хеппенинги с горящими крестами, которые лежали на земле и образовывали центр вселенной. Познакомился я там и с людьми из люблинского «Театра NN», из Чарной*, из расположенного в подлясском городке Сейны центра «Пограничье»*.

Я видел, как этот конкурс связал в единое целое представителей самых разных социальных кругов, насколько он был значим для малых сообществ, — а первую скрипку в нем играл Михал. Видел я и то, до чего же обычные люди обожали Михала, одаряя этого простого человека искренней любовью, потому что он уважал людей, прислушивался к ним и не ставил себя выше них. Сейчас я просматриваю его архив, и всё, что там есть, подтверждает мои слова. Достаточно увидеть, как его принимали гурали*, до самого утра не давая угаснуть кострам, и наблюдать как под чуть голубеющим ночным небом профессор в великолепной атмосфере на фоне Татр танцует под гуральскую музыку с букетом подсолнухов в руке. Тогда ничего еще не предвещало, что нас свяжут общие интересы, пока не пришел 2007 год, когда он стал уговаривать меня, чтобы я помог ему и занялся кино, обещая по ходу дела научить меня всему необходимому, а он знал, что я занимался светом в варшавских театрах, и здесь у нас тоже всё началось с освещения, но только в кино. Думается, его тогда одолевала скука. Спустя год я оказался в команде городской видеохроники Подковы-Лесьной, в коллективе, состоявшем из фантастических людей, из пламенных энтузиастов, — и тут началось форменное безумие. Мы сняли 71 фильм. Михал сотрудничал также с университетом третьего возраста* в Подкове-Лесьной, готовя там незабываемые спектакли, которые позже неоднократно снимались на пленку. Никогда не забуду, как он сел в свою машину и поехал в Люблин помочь в проведении съемок на выставке четырех крупных польских мастеров пластических искусств: скульптора, живописца, графика, автора инсталляций и сценографа Яна Бердышака, художника-абстракциониста и рисовальщика Стефана Геровского, живописца и керамиста Беаты Камоджи, художника и сценографа Ежи Калуцкого, — причем сделал это, ни секунды не раздумывая и, разумеется, за свой счет.

Смерть прервала его работу над циклом фильмов, снимавшихся по заказу музея им. Анны и Ярослава Ивашкевичей совместно с Агатой Тушинской и Веславом Мысливским. Михал, часами сидя подключенным к кислородной аппаратуре, занимался монтажом, а я — техникой, а также собственно съемками. Мне было страшно за него, поскольку он вкладывал массу усилий в свою работу, но я знал, что она поддерживает его при жизни. Так продолжалось, пока не пришла некая среда, последняя среда его жизни. На тот день он распорядился назначить изготовление документации для съемок предстоящей встречи с актрисой Майей Коморовской и сценографом Яцеком Хохензее, которая должна была состояться в ближайшую пятницу в усадьбе Стависко* после показа основанного на рассказе Ярослава Ивашкевича фильма «Sérénité»*, снятого Кристиной и Михалом Богуславскими. Михал был очень слаб, но заупрямился и поехал в главное здание на своем инвалидном электрическом кресле-коляске, оставаясь при этом подключенным к оборудованию, которое помогало ему дышать. Следом за его креслом шагала домработница-украинка, а возглавлял этот крестовый поход я. Вокруг нас — темно, скользко, мокро, ветрено и неприятно.

Настала пятница — встреча и съемки. Там Михал заговорил о клекоте аистов, причем с такой экспрессией, с такой раздумчивостью и рефлексией, что я съехал с общего плана с Майей Коморовской и перешел только на его лицо, давая его в сильном увеличении. Старческий красивый лик и эта впечатляющая эмоциональность, так и бьющая в зал, полный замолкших и остолбеневших людей. Какой-то неукротимо извергающийся поток полных мистики слов, которые окутаны философской правдой, вытекающей из смысла жизни и из перспективы жизненного опыта очень пожилого, но чрезвычайно глубоко мыслящего человека, — правдой того, что присутствует здесь и сейчас, здесь в нашем мире и только сейчас, когда мы наличествуем, любим, молимся и живем. Его седые длинные волосы, смягчающие экспрессию движений лица, подчеркивали эту ситуацию. Таково было веление сиюминутности, так я должен был поступить, чтобы снять его портрет, потому что в тот момент самым важным был он, — именно он был звездой того вечера. И это были последние кадры, последняя съемка, когда он еще жил. В воскресенье всё было кончено, и мы не успели проанализировать ту мою запись, хотя я был весьма заинтересован в этом, так как очень хотел услышать его мнение. Осталась какая-то пустота, но я продолжаю дожидаться этой его оценки, хотя знаю, что уже никогда его не увижу. На прощальной встрече с Михалом я запустил прямо из камеры семь минут фильма, где он сказал: «…надо заклекотать и улететь», — и улетел, но остался в сердцах тех, кто его знал, и в таких фильмах, как мой любимый «Psalmus»*, который он снял вместе со своей женой Кристиной, а музыку к нему написал Кшиштоф Пендерецкий. Съемки, сделанные во время этого прощания, вызвали большие споры, у некоторых даже неприятие, кто-то вышел из зала, а я столкнулся с упреками, будто снимал его морщины, будто Михал умирал на экране. Я ответил, что так он меня учил, и что он был бы доволен мною.

У Михала оставались две утраченные любви, за которые он боролся до самого конца. Первая — это восстановление работ над циклом телевизионных фильмов «Малые родины», вторая — возобновление деятельности видеохроники Подковы-Лесьной. Конечно же, ничего из этого не вышло, времена изменились, люди стали недоброжелательными, возникали какие-то такие странные превратности судьбы, но, возможно, когда-нибудь, возможно, когда-нибудь...

 

 

Кшиштоф Яворский (р. 1954) — поэт, живописец, сотрудник Михала Богуславского.