Новая Польша 11/2017

Неизбежность движения денег

Встречи с Конрадом (9)

                                                  Деньги, если ими манипулируют,                                                   во многих отношениях опасны, словно порох.                                                   Плантатор из Малаты

 

Мир без денег — это не мир Конрада. Деньги определяют в нем карьеру и любовь, соединяют и разлучают. Помимо философского дискурса, мы имеем здесь дело с отчетливо выраженным дискурсом экономическим, затрагивающим наиболее болезненные точки модернизируемого мироустройства. В морских повествованиях не найти и следа романтической мечты обнаружить пиратский клад, отсутствуют прóклятые затопленные богатства или морские чудовища, стерегущие бесценный груз.

Колониальные мечты о власти подвергаются систематическому критическому анализу, обнаруживающему мелочность и безжалостность механизма завоевания, умноженные повторяемостью, обычной случайностью, а порой парадоксально — добрыми намерениями. Иначе говоря, имперские интересы в прозе Конрада выглядят бледно рядом с карьерой и банкротством отдельной личности, и эта внешняя индивидуализация парадоксальным образом отражает типологию и модель судьбы представителя колониализма.

Деньги можно сделать на всем: будь то серебряные рудники, как Сан Томе в «Ностромо», терроризм в «Секретном агенте», слоновая кость («Сердце тьмы»), аптекарские товары, навязанная страховка («Тайный сообщник») или даже обмен старых денег на новые («Все из-за долларов»), уголь или гостиница для белых («Победа»). Герои, главные и второстепенные, заняты бизнесом, ищут возможности обогатиться, опасаются за свое состояние, иными словами — уделяют материальным вопросам очень много внимания.

Часто демонстрируя дистанцию по отношению к материальным благам, повествователь постоянно развенчивает человеческую слабость, проявляющуюся, как только представляется шанс получить прибыль. Конрад показывает механизм, заставляющий людей идти на всевозможные жертвы ради оборачивающейся иллюзией материальной выгоды. Именно эта иллюзия, будто деньги являются чем-то большим, чем кажутся, приводит порядочных, в общем, героев к гибели. Двигателем их поведения оказывается скорее жажда власти, независимости, порой обычная лень, иной раз также гордыня, стремление изменить социальный статус.

Конрад не критиковал колониализм открыто, не вводил политический дискурс, ни с позиции жителей завоеванных стран, ни в защиту интересов имперских государств. Такую сдержанность он сохранял с первого романа «Каприз Олмейера», однако аллюзии с финансовым измерением колониализма свидетельствуют о проницательности писателя. Заглавный герой, белый европейский предприниматель из Юго-Восточной Азии страдает манией обогащения, что следует воспринимать не только в психологическом, универсальном измерении, области человеческих недостатков и слабостей — нужно также обратить внимание на польский контекст подобной конструкции персонажа. В описании отношения Олмейера к материальным благам нашло выражение знакомство Конрада с определенной областью колониализма, тем не менее, конструкция эта достаточно неоднозначна.

Олмейер всю жизнь провел на азиатских торговых постах, ни в одном европейском городе ни разу не был. Он всю жизнь мечтал уехать в Европу и поселиться там, идентифицировал себя с европейцами и желал доказать, что является одним из них. Декларируемая идентичность требует подтверждения, которое не вполне убеждает его самого, даже если он в этом не признается. Идеализируемый героем культ европеизма плохо сочетается с жизнью торговца, хотя, парадоксальным образом, именно торговля призвана стать орудием осуществления страстного желания и позволить скопить средства на то, чтобы выбраться из Самбира, а после прибытия в Амстердам — устроить пышный пир в честь самого себя — миллионера с Востока, которого ждет рай Европы. Такова мечта Олмейера, в которой нашлось также место для дочери — Нины: она должна стать украшением его европейского дома. Однако девушка выбрала возлюбленного из числа местных жителей, предпочла Самбир, его культуру и обычаи, что для отца равнозначно отречению от него и от неведомой Европы.

Противоречия, в которых запутывается герой, в сущности носят трагикомический характер: Олмейер работает на европейском торговом посту в Самбире, который ненавидит за то, что тот не является Европой, и который при этом влечет его, поскольку именно Самбир открывает перспективы реализации мечты, обеспечивает богатство. Жизнь на Борнео отвращает его и привлекает, в результате он женится на малайке, ведет дела с азиатами и даже принимает участие в контрабанде пороха бунтующим малайцам — врагам его народа. Когда во время обеда в его доме голландские офицеры обвиняют Олмейера в нарушении закона, тот совершенно не отдает себе отчет, что контрабанда пороха, в сущности, несовместима с лояльностью по отношению к расе, принадлежность к которой составляет источник его гордости и честолюбия. Трагизм Олмейера отчасти является производной мечты о великой Европе, порожденной его отъединенностью от нее, парадокса ситуации, в которой он жертвует своей идентичностью во имя превращения в европейца, парадокса колониализма, полагающего, что завоеванные европейцами земли должны непременно становиться Европой. Чтение этого романа заставляет задуматься о связи материальных благ и идентичности, в нем можно увидеть отражение определенных изменений в самоидентификации Европы, заключающихся в своеобразном культе торговли, полагаемом рудиментарным элементом европеизма. Конрад не считает, будто «бытие определяет сознание», скорее он, подобно Бальзаку, рисует человека на фоне общественных перемен — достаточно вспомнить, например, Растиньяка в «Отце Горио», в тот момент, когда на арену выходит новый капитал нуворишей. Он, провинциальный аристократ, не может приспособиться к их размытым, но все же существующим принципам поведения. Олмейеру сложно принять не только то, что чуждо по своей природе — именно поэтому читатель мало что узнает об экзотической стране — но и то, что казалось ему знакомым, т.е. европейским. Эту сложность он последовательно вытесняет из своего сознания. Белый европейский предприниматель играет роль, которой не существует в Европе, то есть роль европейского предпринимателя колониальной эпохи, с целью подтверждения своего европеизма — такое поведение обречено на фиаско по объективным причинам, поскольку базируется на неверных посылках. Олмейер — персонаж трагический, но в своем трагизме комический.

Остается также другой контекст: обе мании Олмейера — стремление к европейской культурной идентичности и жажда торговой деятельности, которая призвана обеспечить эту идентичность — располагают к аллюзиям с идеологическими дискуссиями, которые велись во Львове и в Кракове после поражения январского восстания, в последние годы пребывания Конрада на польских землях. Одной из важнейших поднимавшихся тогда тем был вопрос, могут ли различные формы материального благосостояния сыграть значимую роль в сохранении коллективной идентичности, или же сама идея обогащения в ситуации разделов Польши свидетельствует о деморализации и духовном упадке. Это весьма специфический аспект, поскольку обогащение воспринималось как нечто подозрительное, обогащаться мог тот, кто не вредил власти, кто пользовался ее расположением — а отсюда уже шаг до клейма предателя. Терявший состояние, живший бедно мог рассчитывать на кредит общественного доверия. В социальном и дидактическом измерении, формирующем национальное сознание, это грозило культом поражения, страдания. За некоторыми исключениями такой настрой демотивирующе и деструктивно воздействовал на общество, поскольку нельзя строить чувство национальной идентичности и концепцию сильного общества на опыте жертвы, на мартирологии. Кроме того, всегда существует опасность, что мартирология будет использована для оправдания обычных неудач тех, кто de facto для отчизны ничего не сделал. Спор, который велся на страницах тогдашней периодики, не мог не стать известен Конраду Коженевскому, который хоть и был молод, но имел непосредственный опыт соприкосновения с историческими событиями и вращался в среде, в которой эти темы бурно обсуждались. Патриотизм и чувство принадлежности, идентификация — эти два понятия в конкретных человеческих судьбах нередко пересекаются, но не всегда. В мире Конрада патриотизм связывается скорее с готовностью жертвовать собой, а идентификация — с действием рациональным и волютивным.

Два наиболее значимых для Конрада человека — его отец, Аполлон Коженевский, и дядя, Тадеуш Бобровский, — занимали разные позиции. Аполлон культивировал романтическую традицию национальной независимости, Тадеуш Бобровский являлся сторонником программы органического труда, приверженцем материального развития. Этот антагонизм не был лишь идеологическим, кроме того, в контексте начавшихся после восстания репрессий не стоит слишком разделять эти позиции. Аполлон и его жена Эва создали в Варшаве Городской комитет, ставший центральным органом руководства восстанием. Они оказались осуждены, приговорены и сосланы в Вологду, где Эва умерла; имущество было конфисковано. Тадеуш Бобровский, юрист, преподававший в петербургском университете, участвовал в Крестьянских комитетах, которые должны были выработать принципы отмены крепостного права, пропагандировал создание кооперативных сберегательных касс. Однако Аполлон также отдавал себе отчет в необходимости общественных перемен вслед за переменами политическими, и не был лишь идеалистом, оторванным от реальности экзальтированным поэтом. Сам Конрад, видимо, не очень четко это осознавал, поскольку в заметке к книге «Из воспоминаний» представил январское восстание как порыв, лишенный проекта общественных и экономических реформ. Трудно согласиться с упрощенной интерпретацией, будто за такой позицией стоит исключительно влияние дяди Бобровского, который обесценивал жертву как отца, так и восстания в целом. Во-первых, Конрад существовал не в изоляции, во-вторых, Бобровский не был личным врагом Аполлона. Каковы бы ни были в 1868-74 гг. взгляды Конрада на восстание, он оказался свидетелем бурной дискуссии на тему концепции патриотизма.

Интересно, что Конрад в своем творчестве не полемизирует с другими важными политическими явлениями своей эпохи, в его произведениях отсутствуют попытки оспорить социалистическую мысль, комментарии относительно марксистского тезиса, будто материальные богатства, являющиеся результатом человеческого труда, должны контролироваться создавшим их классом. Такое впечатление, что писатель отвергает любые формы радикализма. В своем наиболее выразительном споре с Канингемом Грэмом автор «Секретного агента» переводит политические раздумья на рельсы метафизики, когда пишет, что вселенную следует понимать как огромный механизм, который нельзя заставить перестать ткать и начать вышивать. Если для Конрада вселенная — загадка, которую человек по своей природе не в силах разгадать, то все попытки ее понимания обречены на фиаско, на неполноту. Тем не менее, в процессе таких попыток механизм вселенной продолжает работать, деньги делают свое дело, и весьма рискованно полагаться на них в классификации и оценке личности. Деньги — всего лишь деньги, они не откроют тайну мироздания.

 

Перевод Ирины Адельгейм