Новая Польша 2/2004

СТИХИ

ЦЫГАНСКАЯ БИБЛИЯ

Что цыганскою библией стало —

Колдовскою, изустной, бездомной?...

Только бабам напев ее темный

Шепчет ночь на Ивана Купала.

В этой книге — дыханье нарда,

Шелест леса, гаданье по звездам,

Тень могил, пятьдесят две карты,

Белый призрак, что век не опознан.

Кто открыл ее? Мы, книгознаи,

Роясь в памяти — в древнем хламе,

Лишь догадкой, владеющей нами,

В сердцевину страстей проникая...

А легенда путями кривыми

В темном знанье, как речка, петляет,

Не по жизни и смерти — меж ними,

Но и жизнью и смертью пленяет.

Лишь догадкою, как сновиденья,

Перелистываются страницы,

И над книгой, в полуночном бденье,

Льют слезу восковую громницы.

А стихи — только чудятся где-то

В огневом и мгновенном звучанье —

Это нечто о муках поэта,

Что несет избавленье...

Но меркнут страницы в тумане.

Перевод Анны Ахматовой

ТЕМНАЯ НОЧЬ

Человек, согбенный ношей,

Сядь со мною.

Помолчим в ночи, объятой

Тишиною.

Скинь с плеча

сундук дубовый,

Сядем рядом,

Глянем в ночь по-человечьи —

Долгим взглядом.

Груз тяжел. И хлеб что камень.

Дышим трудно.

Помолчим давай. Два камня

В тьме безлюдной.

Перевод Анны Ахматовой

ОЛЕНЬ

В чаще стук, и не дятел стучит,

Не топор; словно призрак, в чаще

Так проносит олень свой щит

Над челом — из ветвей стучащих.

Задевают о каждый ствол,

Схожи с арфой и манят светом.

Прихожане лесные, в костел

За оленем ступайте следом!

Гулкий стук все слышней, все звучней,

Пробуждается нечисть лесная —

Толпы леших, тени ветвей,

Привиденья, сквозь лес приплывая.

Виден блеск алтаря сквозь лес

И молитвы туманных чудес.

Гром и трепет вскипают в пене

На цветущей арфе оленя.

Перевод Анны Ахматовой

ПРОСЬБА О ПУСТЫНЕ

Уже мне звезд не видно снизу,

Небесная поблекла синь.

О Вседержитель! Дай мне визу

В пустыннейшую из пустынь.

Чтоб, не грустя, не презирая,

С любовью очи я возвел

В те дали без конца и края,

В сиявший истиной костел.

Чтоб приближение шакала,

Мне братом ставшего теперь,

Ворчаньем теплым обдавало,

Когда дохнет на стужу зверь.

А я — кто вечно в путь стремится —

В сиянье бледного венца

Найду забытую страницу,

Где Сын погибнет от Отца.

Средь ночи зверь людей разбудит —

Завыл, заплакал, зарыдал...

Он понял все и не забудет,

Мой брат теперешний — шакал.

Он новые, иные очи

В меня уставит, не боясь.

И из пустынной чистой ночи

Падет звезда, не раздробясь.

Париж 1939

Перевод Анны Ахматовой

ЗЕЛЕНЬ

Словотворческая фантазия

Отцу

Разговор про зелень беспределен...

Звуком возвеличивая зелень,

Силой вдохновенья умножая,

Буйного добьемся урожая.

Мало видеть слово. Надо точно

Знать, какая есть у слова почва,

Как росло оно и как крепчало,

Как его звучало зазвучало,

Чем должно набухнуть и налиться,

Прежде чем в названье превратиться,

В званье, в имя или в кличку просто...

Прелесть слова — в летописи роста.

Так не лепо ль нам, про зель земную

Словесами предков повествуя,

Эту повесть зачинать издревле!

В недра, в ядра мы заглянем, в дебри.

По нутру пойдем, по корневищам,

В целине ту завязь мы отыщем, —

Чтобы голос подал из расщелин

Первый шевелистик, нежно зелен.

Лыко в строку ты не ставь мне с бранью,

Что ломлюсь в подсловья мирозданья.

К семенам, ключам, истокам чистым

В исступленье Слововера истом

И в поля родного Словополья

С палочкой волшебною пришел я,

Чтобы зелени вернуть приволье

В польской речи, в нашем Словополье.

Тот грустит о соловьином свисте,

А другому панна в мае снится,

Мне ж звучат, как женственные птицы,

Словарей пленительные листья.

С каждым маем к юности и воле

Древо-древность ширится все шире.

Вот мой дом — стиха стены четыре

На полях родного Словополья.

Так сойдем же вместе в детство речи,

Как шахтеры в штрек, чтоб издалече

Мог подземной лампой осветить я

Древние дремучие событья.

Мы — в Эрцинском царстве. А над нами,

Над неполомицкими слоями,

Встало Беловежье пластовое

Древнею, дремучею Литвою,

Иновлодские мои дубравы,

Где кентавр топтал свои пра-травы,

И славянской Атлантиды хвоя —

Все языческое, вековое,

Мховое... И где-то там, за нею

Геркуланумы дубрав, Помпея!

Где ж найдем мы этих дебрей гуще?

Вот они — овраги, яры, пущи!

Ярогневы неба их спалили,

Их секиры молний повалили,

Все в ступе тысячелетий сбито,

Чтобы стать пластами антрацита

И опять с огнем соединиться,

И опять в застывшую гробницу.

В эту пропасть пасть, чтоб веял снова

Стужею удушья гробового

Лед алмазный, глетчер онеменья...

Но разбудим древние каменья

Чарозельством. Ведь кладоискатель,

Мертвых дел будитель, воскрешатель,

Видя смерть и жизнь предвечной речи,

Ведает, что дело человечье,

Так же как и деянье лесное,

Все течет одною глубиною,

Где-то исчезает и таится,

Чтоб наружу все-таки пробиться,

Чтоб сверкнул для разума людского

Ключ живого, луч родного слова!

И, разбужен, забушует уголь

Лесом, полем, медоборьем, лугом,

Солнце поглощенное изринет,

Мох потопом бородатым хлынет,

Чтоб глаголу твари внять могли бы!

Древний ящер выскользнет из глыбы,

Ветер под крылами птиц воскреснет,

Еж и елка заиглятся вместе,

И свои покинет узилища

Крупный зверь: стволы и корневища,

Вдруг очнувшись, все пойдут толпою,

Зеленью сверкнут и — к словопою!

Хлынет ключ из-под корней растений

К жаждущим устам ветвей-оленей.

И тогда очнется от молчанья

Самка-Речь, вдова с времен венчанья

Первородного. И — снова в зелень!

Словизна тут засочится хмелем,

И словесность хлынет коренная,

Кровь — руда, зелица медвяная.

И заблещет лес лучистой речью:

Жмудью, и санскритчиной, и гречью.

Эха тут пойдут по многостволью,

По стране родной — по Словополью.

В полный голос брат окликнул брата —

Все ведь были родичи когда-то,

Кровные сумели столковаться.

Смехом-эхом стали окликаться,

Ведь взросли-то от единых зерен —

То же словище и тот же корень,

Род их зелен, буен, непокорен!

Спорят: кто измерит бездну Зели;

Кто найдет, придя к продельной цели,

Корень Зели меж других зелинок —

Всяческих зелишек-небылинок,

Кто из них сквозь златоцвель болотца

До истоков зелья доберется,

Зельчиков натеребит зеленых

На межах подсловья отдаленных,

Кто на шумном зельбище природы

Праотца найдет — Зеленорода?!

Ящерицы подали тут голос:

— Мы не падчерицы! В нас — зеленость!

Той же зелени мы плоть от плоти.

Празелень вы в нас-то и найдете! —

Но решило травославных вече

Листьев большинством, что вздорны речи

Ящериц, что — не давать права им:

Прочь беззельниц! Так позелеваем! —

Отбежали ящерки и плачут:

— Что же, не зеленые мы, значит? —

Как на тризне, стонут о недоле

На своей отчизне — в Зелеполье.

Перерыли зеленостей тыщу —

Все-то Зельеносца не отыщут,

Ибо то зеленое начало

Не в листве, не в травах зазвучало,

Не в сыром побеге-малоростке,

А в зелёнке — искристой стрекозке,

Что порхать в стихах вот этих стала

Между строк от самого начала.

Не она ли на слова садится,

Чтоб им всем насквозь прозеленитъся,

Сращивает звуки, разделяет,

Упорхнувши, снова прилетает...

Труд Зеленоведа опекает

Стрекоза-зелёнка в блестках света...

Не отныне — с давних лет все это.

Еще зелень тела не имела,

Ни зела в земле еще не зрело,

Желчь и злато гелтасом единым

Не плескались в неманских глубинах

(И теперь — иди за Вильно в поле —

В этом поле не трава, а жоле,

Не зеленят здесь — жельтятся травы,

Тут жолинас — золото отавы).

Еще в Рейне гульт не булькнул, взболтан,

Было все ни золотым, ни желтым,

И ни в капищах латвийских — зельтсем

(Значит — златом, а слышится зельцем!),

И лоза, пружинясь, не добилась,

Чтобы прусс сказал о ней: «Жалияс»,

И жмудин, осознавая ржавость

Рыжей белки, не воскликнул «Жаляс»,

И былинка-золка не цвела там,

Всеславянским наливаясь златом,

Как праматерь всех полезных злаков;

Еще мягким не смирился знаком

Грубый ЗЕЛ и нерасцветший жолтик,

Не прося о золоте, был желтым,

Еще жолна (дятлик тот, отзёлок,

Chlorophicus, от ствола отстволок)

По-над Влтавой жлутой жлуной сталась,

Еще Хлоя не зазеленялась,

Не успела травяная поросль

Подсказать эллинам слово: хлорос, —

А уже в «зеленое» играла

Стрекоза со словом! И мерцало

Через мысли — домыслы природы

Робкое сиянье Зелерода.

Вот как было, вот чем завершилось,

Вот как эта песнь озеленилась!

Зеленится зелень от предвечья

В Славополье нашем, в польской Речи!

Перевод Леонида Мартынова