Новая Польша 4/2014

НЕВЕРЛИ — РУССКИЙ ПИСАТЕЛЬ

Работая над биографией Игоря Неверли — писателя в свое время чрезвычайно, в том числе и в России, популярного — я не раз задумывался, как объяснить его причудливую политическую эволюцию, которую можно обозначить тремя главными поворотами: 1) молодым человеком он стал свидетелем революции и гражданской войны в России, после чего, разочарованный, бежал из Советской России в Польшу, нелегально пересекая границу; 2) как писатель он дебютировал лишь после войны и очень быстро был признан одним из крупнейших представителей литературы социалистического реализма (роман «Сувенир с фабрики “Целлюлоза”»; 3) в шестидесятые годы ушел из публичной жизни, поддерживал политическую оппозицию, а последнюю свою книгу («В минуты роковые») опубликовал в самиздате и в эмигрантской печати. Неверли — автор невероятно вдумчивый, старательно строящий свои книги — в романе «В минуты роковые» поместил указания, отсылающие к его прежним текстам, еще двадцатых годов. Настоящая статья, будучи сокращением двух разделов принадлежащей моему перу биографии («Шкатулки Неверли», Варшава, издательство W.A.B., 2012) повествует о детективно-филологических разысканиях, которые позволили перенести дату дебюта Неверли-писателя на сорок лет назад, выявить его облик борющегося со Сталиным антикоммунистического публициста и, наконец, доказать, что Игорь Неверли был также оригинальным русским писателем. А все началось с трости эмира бухарского…

Трость эмира

Это будет рассказ о Котовском, генерале-анархисте, и о его стенографисте. А также о контрабанде и ловких мистификациях.

В 1923 году молодой стенограф получил в Киеве задание записать рассказы кавалеристов Котовского, на основе которых будет создана история корпуса. Неверли говорит, что согласился на эту работу, потому что хотел узнать столь колоритную фигуру, каковой был Григорий Котовский. Через некоторое время удалось собрать уже немало рассказов, которые Неверли после перепечатки на машинке и отдал Котовскому.

Полководец «был инициатором сбора этих материалов, которые намеревался впоследствии опубликовать». Сам же всячески «исключал себя из числа повествователей мемориальной книги и рассказывать не хотел».

Что было дальше? «Поздней осенью, уже, наверное, в ноябре, закончив диктовать машинистке, я вручил Котовскому весь материал в сыром виде. Отбор материалов, составление книги и редактуру должен был выполнить кто-то другой». Однако до издания книги, во всяком случае до побега стенографа в Польшу (осень 1924), дело не дошло. Неверли удалось каким-то образом контрабандно переправить собранные материалы и, как он утверждал, «вскоре», в 1925 году, переписать. Писатель включил четыре фрагмента повести о Котовском в роман «В минуты роковые». Вначале он цитирует три заметки, у каждой из которых было собственное название: «Комэск Иогансен дер Дритте (Иванов Третий), сцена на площади», «Встреча у могилы» и «Портсигар».

Первая — это развернутая речевая характеристика одного из командиров бригады Котовского, который верит в скорую войну с «белогерманцем», поэтому учит немецкий язык по «самоучителю Эллендорфа». И вот он распекает своего подчиненного на этом языке — «предложения правильные, только выговариваются так, словно читаются по тексту, написанному русскими буквами». Вторая заметка исполнена античным или библейским пафосом: командир расстрельной команды войск Котовского узнает среди обреченных на казнь украинцев своего брата; он становится рядом, обнимает его и командует «Пли!» Вмешивается Котовский и спасает обоим братьям жизнь. И, наконец, столь характерный для Неверли рассказ о предмете, который играет особую роль в жизни людей. Во время гражданской войны товарищ С. сохранил подполковнику «белых» жизнь, а взамен отобрал серебряный гравированный портсигар. После окончания гражданской войны С. по каким-то делам поехал в Харьков, а там начальником отряда оказывается тот самый спасенный подполковник, который сразу же спросил о портсигаре. Вернул его себе, а взамен товарищ С. сохранил «репутацию идейного коммуниста», который, понятно, не запятнает себя грабежом. Позже оба оказались в одном отряде и подружились.

Кроме этих заметок, в «В минуты роковые» есть еще один более обширный фрагмент, который автор передоверил одному из «котовцев»: «когда Костик рассказывал, он был солистом, другие своим молчаливым присутствием подтверждали правдивость его слов, лишь изредка вставляли какое-то воспоминание или дополнение, и это можно опустить для чистоты повествования, которое осталось в моих записках 1925 года». И дальше разворачивается собственно рассказ.

Котовский появляется также в рассказе «Жейма», в котором Неверли описы¬вает, как в тридцатые годы он поплыл на байдарке к самой польско-литов¬ской границе, чтобы посмотреть частный музей редкостей и пообщаться с его создателем, неким Жеймой. Этот человек соглашается рассказать о своей жизни в обмен на другой интересный рассказ. Долго торгуется по поводу темы, и, наконец, соглашается, что Неверли расскажет о том, кого знал лично: «об одном таком смерт¬нике, который на торгах обменял свои кандалы на мешок золота и стал гене¬ралом кавалерии». После этого следует подробно¬е жизнеописание Жеймы, а на следующий день долг был уплачен «рассказом о Котовском, командире кавалерийского корпуса со штабом в Виннице». И всё, больше о Котовском ни слова.

А жаль, потому что история об аукционе красивая. Расскажу ее за Неверли, а название пусть будет:

Кандалы на аукционе

Когда в Одессе разразилась революция, Котовский был освобожден из тюрьмы, но не обычным образом. Вышел в кандалах и сразу, в первый же вечер, поехал в оперный театр, где давали «Кармен».

На сцене шел дуэт Дона Хозе и Кармен, когда по публике, только что увлеченной спектаклем, пробежал легкий шум. Артисты сразу почувствовали, что контакт со зрителями потерян: в зале начали шептаться, а потом и говорить вслух, и вот уже явно стали различаться слова: «Котовский… Котовский… Котовский…»

Отворив настежь дверь, мимо ошеломленных капельдинеров в зал входит он сам, герой тысячи и одной ночи, много раз раненный, убийца многих людей, — Григорий Котовский в звенящих кандалах на запястьях — и усаживается в первом ряду.

Некая дама по соседству, которую он когда-то ограбил, падает в обморок. Котовский привел ее в чувство со свойственной ему галантностью. Прекрасно понимал, что это и в самом деле могло быть «сильным переживанием». B антракте он с кандалами на руках направился в фойе.

Там, окруженный толпой, взобрался на что-то, что могло послужить ему трибуной, и произнес речь о свободе, о России, о себе — Григории Котовском. Слушатели были потрясены. Когда в заключение Котовский, перекрывая мощным басом шум зала, провозгласил, что продает свои кандалы в пользу нарождающейся русской свободы, слова его были встречены взрывом энтузиазма. Кандалы — единственное движимое имущество Котовского — в течение десяти минут за десять тысяч рублей приобрел какой-то буржуй, влюбленный в революцию. Котовский позже сам написал: «Медовый месяц февральской революции. Даже буржуазия покупает мои кандалы».

Использовал ли Неверли именно такие слова — этого я в данный момент не знаю. Но знаю, что он рассказывал именно эту историю. Сам я ее почерпнул из главы, именно так и названной — «Кандалы с аукциона», в книжке «Котовский. Анархист-маршал» русского эмигрантского писателя Романа Гуля1. Читая ее, я несколько раз испытывал совершенно определенное чувство, что читаю русский перевод текста Неверли. Таинственное это дело, но попробуем разобраться.

Гуль красочно представляет биографию Григория Котовского, родившегося в семье инженера из мещан в 1887 году в местечке Ганчешты (потом, до 1990 года, Котовское или Котовск) в Бессарабии, в возрасте двух лет потерявшего мать, а в шестнадцать — отца. «Спорт сделал из Котовского силача, а чтенье авантюрных романов и захватывающих драм пустило жизнь по фантастическому пути».

Молодой сирота начал работу в имении бессарабского князя Кантакузино. Однако по неосторожности полюбил (и любовь оказалась взаимной) дочь хозяина. Импульсивный князь замахнулся на юношу арапником, а тот, недолго думая, его ударил. В наказание был связан, избит дворней и вывезен в степь. Вот таким образом, очень напоминающим описанные Яном Христосомом Паском приключения молодого Ивана Мазепы, началась его карьера разбойника.

«Действительно, необычайная отвага, смелость и разбойная удаль создали ле-генды вокруг Котовского. Так в 1904 году в Бессарабии он воскресил шилле¬ровского Карла Моора и пушкинского Дубровского. Это был не простой разбой и грабеж, а именно «Карл Моор». Недаром же зачитывался фантазиями романов и драм впечатлительный заика-мальчик».

Бесконечные побеги Котовского из тюрем сравнивали с эпизодами из романов Конан Дойля. Да и под конец жизни Котовский, засыпая над «Историей РКП(б)», обращался к «Тарзану» и со смехом говорил: «“Тарзан”, знаете, после “Истории РКП(б)” —– это как шампанское после касторки».

Котовский был также «шармёром», способным очаровывать окружающих. Вот под Кишиневом сгорела деревня. Через несколько дней в доме отсутствующего в этот момент ростовщика появляется элегантный молодой человек с безупречными манерами и развлекает его дочку остроумным разговором. Когда ростовщик вернулся, прибывший представляется как Котовский и требует тысячу рублей на погорельцев. Перед отъездом успевает еще написать в лежащем на столе в гостиной альбоме: «И дочь, и отец произвели очень милое впечатление. Котовский».

«Котовский страстно любил жизнь — женщин, музыку, спорт, рысаков. Хоть и жил часто в лесу, в холоде, под дождем. Но когда инкогнито появлялся в горо¬дах, всегда — в роли богатого, элегантно одетого барина и жил там тогда ши¬роко, барской жизнью, которую любил».

Во время одного из таких приездов в Кишинев Котовский, в образе помещика из Херсона, остановился в лучшей гостинице, свел знакомство с местной элитой и получил приглашение на прием к магнату Д. Семиградову. Разговор зашел о Котовском. Семиградов похвастался, что у него «для этого подлеца» всегда наготове заряженный браунинг.

«И в ту же ночь, когда разъехались гости, на квартиру Семиградова налетели котовцы, проникли в квартиру бесшумно, грабеж был большой, унесли дорогой персидский ковер, взяли даже серебряную палку с золотым набалдашником – “подарок эмира бухарского хозяину”. А на заряженном браунинге, в комнате спавшего хозяина, Котовский оставил записку: “Не хвались идучи на рать, а хвались идучи с рати”».

При упоминании о трости эмира бухарского в голове читателя Неверли зажегся красный огонек. Ведь такая же самая тросточка фигурировала в упоминавшемся рассказе «Жейма». И была у заглавного героя одним из самых ценных предметов в его частной коллекции редкостей:

«Я увидел в углу удивительной красоты трость.

— Можно посмотреть?

— Извольте. Подарок эмира из Самарканда.

Я рассмотрел инкрустацию из серебра и какой-то цветной массы на точеном стержне, резную головку из слоновой кости.»

Эта удивительная трость стала вступлением к рассказу Жеймы о том, как после февральской революции они с другом, ассистентом фотографа, отправились в мир с волшебным фонарем, прототипом кинематографии («когда крутишь ручку, то сноп света направляет на полотно движущиеся картинки — собака машет хвостом, люди ходят, кони скачут, даже птички летают под облаками, и тому подобные чудеса очень выразительно видны на полотне»), а в Самарканде сам эмир Бухары возжелал показать это зрелище своему гарему: «Это нечто, сударь, у него этих жен было не пересчитать. Вот, от него и тросточка…»

Конечно, таких тросточек могло быть и несколько; возможно, какой-то из бухарских эмиров любил их преподносить. Более, однако, вероятно, что между текстами Гуля и Неверли существует зависимость. Только кто от кого зависит?

В биографиях Романа Гуля (1896–1968) и автора романа «В минуты роковые» появляются одни и те же места. Гуль родился в Киеве, но детство провел в Пензе, где окончил мужскую гимназию, как, несколькими годами позже, и Неверли. Гуль поступил в университет в Москве, но был призван в армию. Попал в немецкий плен и в 1919 году оказался в Германии (его мать выбралась из России, как и Неверли, нелегально пересекая границу: пешком добралась из Киева до Варшавы). Пройдя несколько лагерей для интернированных, Гуль осел в Берлине как эмигрант. Начал писать. Большим успехом пользовалась его книга о Борисе Савинкове, переведенная на несколько языков. Из-за подзаголовка немецкого издания книги («Roman eines Terroristen») в 1933 году Гуль оказался (за несколько лет до Неверли) узником немецкого концентрационного лагеря. Пребывание в лагере он описал в книге «Ораниенбург». Ему удалось освободиться в том же году и выехать во Францию. После войны эмигрировал в Америку.

Если взглянуть теоретически, Гуль мог иметь доступ к стенограммам Неверли о Котовском и его коннице; не исключено, что история корпуса была издана в Киеве. Но может возникнуть и другое предположение: что Неверли читал его повесть о Котовском и оттуда почерпнул мотив трости эмира бухарского и другие подробности. Нью-йоркское издание брошюры, которым я пользовался, представляло собой фототипическое воспроизведение части книги Гуля (сохранившее даже пагинацию оригинала), опубликованной в Берлине в 1932 году под названием «Красные маршалы». Польский перевод увидел свет двумя годами позже в издательском объединении «Rój» («Рой») под названием «Красные командиры. Ворошилов, Буденный, Блюхер, Котовский».

Архив Романа Гуля сегодня хранится в Библиотеке Бейнеке в Йеле. В нем можно обнаружить письма польских писателей: Юзефа и Марии Чапских, Юзефа Мацкевича, Михала Павликовского, Кароля Вендзягольского, а также фотографии Юзефа Виттлина2.

Сын Котовского, тоже Григорий, после войны известный индолог, в 2001 году дал обширное интервью, в котором говорил об отце, а также о предметах: о серебряной посуде с монограммой В, похищенной в Белой Церкви в имении Браницких, которую потом его родители видели в доме другого военачальника времен гражданской войны, Ионы Якира. И о возможных причинах смерти своего отца: «В 1936 году матери дали понять, что убийство Котовского было политическим. И сообщил ей об этом маршал Тухачевский. Во время приема в честь участников съезда жен командного состава Красной Армии он подошел к ней и, пристально глядя в глаза, сказал, что в Варшаве вышла книга: ее автор утверждал, что Котовского убила Советская власть. Кстати, в 1969 году я нашел эту книгу в библиотеке Варшавского университета, где в самом деле утверждалось, что Котовского убила Советская власть, поскольку он был человеком прямым и независимым и, обладая огромной популярностью в народе, мог повести за собой не только воинские подразделения, но и массы населения Правобережной Украины» 3.

Возвратимся к рассказу Неверли «Жейма». Фамилия Котовский появляется в нем только один раз. Неверли, однако, любил строить свои литературные тексты по принципу шкатулки в шкатулке, объединяя родственные мотивы, которые опосредованно указывают скрытую, существенную тему. Таким же путем он, похоже, пошел и здесь. Вроде бы действие разворачивается на польско-литовском пограничье, но раз за разом появляются украинские реалии. К рассказчику привязался какой-то прилипчивый тип, заинтересованный в том, чтобы купить байдарку: «Он разглядывал складную лодку со всех сторон: такой «крипочки», мол, никогда ему не приходилось видеть, расспрашивал, с какой скоростью плывет, сколько может взять груза». А ведь Крипочка — это типичная фамилия для украинцев, а особенно для лемков. Неверли ни с того ни с сего называет гостя «мазепяк» — это снова аллюзия, направляющая в сторону Котовского, который, как известно, был родом из тех самых мест Молдавии, где, после проигранной битвы под Полтавой, в городке Бендеры умер в 1709 году гетман Мазепа. В ходе разговора выясняется, что «мазепяк» — контрабандист (отсюда его заинтересованность купить емкую и тихо плывущую байдарку), который перед этим действовал на «русской границе» в Остроге — там, где Неверли нелегально перешел в Польшу.

Раз уж столько скрытых мотивов ведет нас к Котовскому и к местам его деятельности, обратимся еще раз к книге Романа Гуля о нем. В самом ее конце автор указывает на свой источник — в примечании на странице 196 значится: «О жизни 2-го корпуса и его командире см. напечатанную в газете “За свободу” интереснейшую стенограмму Игоря Абугова “Котовщина”».

Вот куда нас привела трость эмира из Бухары. К оригиналу стенограммы о корпусе Котовского, выполненной Неверли в месте дислокации соединения, потом как-то контрабандой вывезенной в Польшу и опубликованной под прозрачным псевдонимом в издаваемой в Варшаве русской газете «За свободу». Это открывает новый облик Игоря Неверли — русского писателя.

Из всех мест в мире самым, пожалуй, полным комплектом газеты «За свободу» располагает Публичная библиотека столичного города Варшавы, расположенная на Кошиковой улице. Туда-то мы и направимся, чтобы ознакомиться с тем, о чем говорится в примечании к брошюре Романа Гуля.

Русский белоэмигрант

Прежде всего укажем, что цикл под названием «Котовщина. Заметки в стенограммах» печатался в нескольких выпусках «За свободу», начиная с № 250 за 1927 год. Первый отрывок редакция снабдила следующим примечанием:

«Помещая в сегодняшнем номере первую главу очерков быта и истории одной из кавалерийских частей красной армии, считаем необходимым пояснить:

Осенью 1923 года автор был командирован киевским стенографическим бюро в распоряжение штаба 2-го конного корпуса, желавшего по зафиксированным рассказам ветеранов воспроизвести боевую историю корпуса Котовского. На основе стенографических записей как общих «вечеров воспоминаний», так и бесед с отдельными командирами частей этого корпуса, расположенного в Умани, Гайсине, Крыжополе и других местечках Украины, автором и были написаны в полубеллетристической форме печатаемые “Заметки в стенограммах”».

Чтение «Котовщины», при сравнении с соответствующими фрагментами романа «В минуты роковые», не оставляет ни малейшего сомнения в авторстве. Первая глава, названная «Сам», начинается с описания первой встречи Неверли с Котовским, который представлен как энтузиаст гимнастики. В ходе общего разговора военачальник неожиданно обращается к автору:

«— А как там ваша история корпуса, тов. стенограф? К корпусному празднику соберете?

— Думаю. Ведь осталась мне только третья бессарабская дивизия. Однако по совету тов. Красного должен буду изменить метод собирания материала.

— Именно?

— Устроить в полках общие вечера воспоминаний. Интервьюирование наедине одних ветеранов стесняет официозностью, другим дает возможность Кузьму Крючкова…»

Здесь стенограмма имеет форму чистого диалога. В автобиографическом романе тот же эпизод предстает так: «…а когда он взглянул, когда спросил, как там с вашей работой, товарищ стенограф, — мне пришлось сделать определенное усилие, чтобы освободиться от робости перед его взглядом и легендой. Я рассказал, как у меня идут дела в воинских частях, потому что до этого, пока мы разговаривали один на один, было меньше интересных рассказов и вообще слегка привирали…»

Далее в романе следует диалог:

«— Как Кузьму Крючкова рубали, — сразу догадался Котовский.

— Много раз и по-разному…

— Да-да… в девятнадцатом году это было, братишка, под Царицыном, — неожиданно Котовский заговорил голосом и на манер одного из моих собеседников из Гайсина.»

В версии из варшавской газеты фамилию славного донского казака назвал сам стенограф, а военачальник ухватился за это слово:

«— Двадцать раз по-разному убивать? Знаю… «Где дело-то было?» — «Под Царицыном, братишка. В девятнадцатом году», — с изумительной верностью копировал Котовский моих вчерашних рассказчиков».

Как видим, это два текста одного автора. Все указывает на то, что при работе над романом «В минуты роковые» Неверли имел доступ к своей публикации на страницах «За свободу» — либо в той же Публичной библиотеке на Кошиковой, либо у него сохранились вырезки с тех времен.

Более детальное сопоставление обоих текстов показывает, что имеющиеся различия часто объясняются тем, что публикации адресовались разным читателям. Иным было и самоощущение автора. В 1923 году, расшифровывая стенограммы, Неверли, конечно, чувствовал себя русским, родившимся в Польше. В 1927 году, готовя текст к печати в выходящей в Варшаве русской газете, ощущал себя, скорее всего, русским белоэмигрантом, который живет в Польше и постепенно принимает польский образ мышления (ему уже приходилось, как известно, печататься по-польски в профессиональном стенографическом журнале, по-польски он также стенографировал на профессиональном уровне). На рубеже шестидесятых-семидесятых годов, когда Неверли писал «В минуты роковые», он был уже, несомненно, признанным польским писателем с большим опытом и большими тиражами. Это несколько меняет взгляд. Возможно, поэтому фрагмент, касающийся польских купцов, которые приехали на встречу с Котовским, имеющийся в «Котовщине», не вошел в роман: «Высокие и низкие, красивые и некрасивые, но элегантные, странно корректные люди непонятной страны, где есть какой-то Сейм и нет газеты «Правда», где лучше здешнего сукно и хуже папиросы». Это взгляд доброжелательный, но взгляд русского, взгляд извне. Спустя годы Неверли счел эту дистанцию неприемлемой.

Вторая глава «Котовщины» носит название «Ликвидация тамбовского восстания», и главный ее стержень — который нашел место и в автобиографическом романе — это история провокации, когда люди Котовского, выдав себя за эскадрон атамана Фролова, обманули полковника Матюхина и ликвидировали его отряд. В газете после этой истории следует запись очень колоритного разговора о расширении революции на Европу:

«— Европу бы… в Европу бы нам на часок, — затосковал седеющий котовец, — с пóсвистом да с дымом! Чтобы ночки были красные, зорьки черные, чтобы кровь под копытами, ветер в ушах! Да лавой, да с криком по парижским площадям, за рре-во-лю-цию, мусью, за пролетарскую вошь погибаю! Эх… Поучили бы!

— Видно, Европа своими силами обойдется.

— Без нас? Никак это невозможно, — категорически опровергает Костик. — У нас, можно сказать, на все революции патент взят. Хочешь лавочку открыть — приди, попроси да поучись, а нет — недействительная будет. Без нас, как без ЧК.

— Были же революции и без ЧК.

— Ну, какая же это революция, ежели ЧК нет! Безалкогольный спирт. Так себе, разговорчики одни…»

В романе весь этот диалог изложен в паре предложений, но стоит его прочесть вместе с текстом в газете «За свободу» — и мы сразу убедимся, что слова о Европе, которая обойдется без России, и о революции без чекистов произносит сам стенограф бригады Котовского. Почему он не захотел повторить свои суждения в автобиографическом романе? Наверное, потому, что, хотя и опубликовал его, в конце концов, в «Институте Литерацком» и в самиздатском журнале «NOWA», до этого несколько раз предлагал книгу издательству «Чительник». Хорошо, что сегодня, спустя годы, можно вернуть Неверли авторство этих слов.

Третья глава «Котовщины» носит название «О большом по мелочам». Она открывается сном стенографиста об огромной птице, которая силится сбросить выросшие у нее на шее головы двух уже умерших Владимиров — Пуришкевича и Ленина (первый был убийцей демонического попа Григория Распутина, фаворита царской семьи). А потом приводится уже известный нам анекдот о комэске Иогансене «Der Dritte», читающем фразы из самоучителя Эллендорфа. (…) Вся прелесть этого фрагмента состоит в написанной кириллицей версии, когда читает кто-то, кто знает и русский, и немецкий: «[Он] торопливо перелистал зеленую книжищу и, найдя в ней что-то, образовался: «Помни, что только на войне: даз гебот дер вархавтигкейт (уже восторженным речитативом выводил он нараспев) ви зо филле андре зиттенгеботе ферлирт зайне гюльтигкайт им криге!» (В примечании Абугов-Неверли передает по-русски смысл предложения: «Заповедь правдивости, как много других нравственных законов, теряет свою силу на войне»).

Стенографическое повествование о бригаде Котовского завершается двумя акцентами — личным и общим. В личном — автор в разговоре с политическим комиссаром почти что раскрывается как меньшевик. А это серьезное обвинение, ибо, как говорит комиссар: «Меньшевизм — это, я вам скажу, социальная болезнь хуже сифилиса. На десятом поколении отзывается».

А общий итог звучит так: «Становилось ясным: в перечень советских республик забыли вписать Котовию — странную автономную республику восьми кавалерийских полков, веером раскинутых над польской границей. Но разве Котовия одна? И разве она — коммунистическая?»

«Котовщина» не была единственной публикацией Неверли на страницах газеты «За свободу». Первая статья, подписанная «Игорь Абугов», которую я обнаружил, — это текст под названием «Ажур», опубликованный в № 176 за тот же 1927 год. Речь там идет не о прозрачной ткани или о перфорированной декорации, но о прозрачности в экономических и финансовых вопросах.

Очередная политическая статья — «К термидорианскому разъезду» (№ 205) — начинается прекрасным сравнением большевицкой партии с поездом, мчащимся в глухую полночь по расшатанным рельсам: «На поезде — три буквы: ВКП. На паровозе — четвертый год труп машиниста» (Ленин, напомним, умер в январе 1924 года).

В других текстах («Рубаха Нищеты», № 243, «Манифест № 1», № 253) Абугов обращается к экономическому положению деревни в Советской России. Пишет также статью «Завтра» (№ 278) к XV съезду ВКП(б).

Особое место среди текстов Абугова в газете «За свободу» занимает напечатанный в первом номере 1928 года автобиографический очерк «В новогоднюю ночь». Сначала это воспоминание о первом поцелуе с Ниной, подругой из меньшевистской, подпольной организации. О том, как они ходят вместе по ночному Киеву, как он уговаривает ее прийти к нему на ночь, искушает ее салом, которое он выменял на новую шинель, а сало «ароматное, как сахар белое», а еще испекут картошку и буду есть ломтиками, запивая чаем… Но одновременно появляется мотив подполья. Нина упрекает Игоря (Горю) в трусости: когда вдруг вбежал Миша и закричал, что чекисты окружают дом, все приготовились с гордостью встретить арест, а Игорь рвал какие-то свои бумажки. Он объясняет: нельзя было допустить, чтобы у него обнаружили список жертвователей Красного Креста. Она: «Шифрованный». Он: «O диаболо пистолетто! Да пойми, что нет шифра, которого нельзя было бы расшифровать. А тогда сколько сидело бы только за то, что пожертвовали заключенном рубаху или рублевку?»

Нина предстает подавленной, ей кажется, что любую минуту ее арестуют. Игорь беспокоится, что, если их заберут, пропадет последний комплект шрифта, который он прячет под одеждой. Он беспокоится также о матери, знает, что она этой ночью не спит, ждет его. «Эгоизм это мой, но порою, глядя на нее, молчаливую и ждущую, порою, Нина, хочется, чтобы взяли меня поскорее».

Оказавшееся по дороге здание ГПУ вызывает пессимистические мысли: «Нам, второму поколению подпольной молодежи, не уйти от них, как не ушло и первое. Мы подходим к предельному возрасту подпольного поколения — два года».

В заключение автор объясняет, почему в новогоднем настроении припомнилась ему та новогодняя ночь: он только что получил с Урала известие, что Нина умерла в ссылке.

Из опубликованной двумя номерами позже статьи «Наизнанку» приведу только один абзац, он заменит пространное цитирование:

«”Сталин груб”, — предостерегал партию в завещании Ленин, забыв свое же изречение, что “у нас хозяйство большое, любая дрянь пригодится”. Сталинская грубость и дерзость тоже пригодились. Размахнулся грубой дерзостью Сталин и всех “прочих” по ту и по сю сторону границы манифестом пришлепнул: “Да будет семичасовой рабочий день!”»

Статья «О “декабристах” ВКП» (1928, № 18) касается фракционной борьбы между Сталиным и, с другой стороны, Троцким и Зиновьевым. «В подсоветском селе» (№ 28) мы найдем подкрепленный статистикой анализ положения в деревне в Советском Союзе. «Внутренние противоречия в ВКП» (№ 47) — это разбор двух изданных в Париже русских книг, касающихся первого десятилетия революционной России.

В отношении статьи под необычным заголовком «…?» (№ 58) следует привести фрагмент, объясняющий это название, тем более что здесь есть автобиографический мотив:

«Мне вспоминается, как, уже на польской стороне, завершив предварительный допрос, комендант поста шутливо спросил: “Вот вы из большевии. Объясните: что означают три точки с вопросительным на советском столбе напротив?”

В России точно не знают, что где-то на границе пролетарской державы вылиняли от времени, стерлись С, осталась точки да половинка Р, похожая на знак вопроса, и что вместо С.С.С.Р. получилось “...?”

Там это только чувствуют.

И когда рабочий слышит все три свистящих С, — в уме встает нависший знак вопроса над безысходным многоточием».

И, наконец, статья «Строитель (В защиту искусства для искусства)» (№ 69), которая интересна хотя бы из-за страсти Игоря Неверли к столярному делу. Послушаем: «Строители — это люди свободной профессии и как таковые делятся на ремесленников и артистов. Для ремесленника важен результат его работы, для артиста — сам процесс ее».

Начиная с номера 92 за 1928 год на страницах «За свободу» начали появляться городские фельетоны из цикла «Мелочи варшавской жизни». Они обратили мое внимание заголовком, напоминающим раздел «Котовщины» «О большом по мелочам», и псевдонимом Never Mor, похожим на фамилию Неверли.

И еще одно. В 1927—1928 годах выходило литературное приложение к газете «За свободу» — «Вольная трибуна молодых». Десятью годами позже Игорь Неверли начнет издавать в Варшаве еженедельник «WoTuM — Wolna Trybuna Młodych»…

Трость эмира бухарского оказалась волшебной палочкой. Она привела нас не только к стенограммам о бригаде Котовского, но и открыла совершенно неизвестную фигуру Неверли как русского белоэмигранта и решительного антикоммуниста.

Вместе с тем тексты Игоря Абугова в газете «За свободу» представляют в новом свете ситуацию, в какой оказался после войны Неверли: человек, вернувшийся в Польшу и живший здесь в худшие сталинские годы, зная, что в центре Варшавы, на Кошиковой улице, в публичной, доступной любому желающему библиотеке лежат слегка пожухлые экземпляры русской газеты с его текстами о трупе Ленина на мчащемся во мраке паровозе большевицкой партии, о грубияне Сталине, о чекистах, присутствующих во всех революциях, и почти всевластном ГПУ. Да, они не были подписаны полным именем, но очень близким к нему псевдонимом, так что риск выявления автора текстов был довольно велик. Я думаю, это в значительной мере объясняет, почему человек, прошедший несколько тюрем в Советском Союзе и с трудом избежавший ссылки в лагерь, вступил после войны в Польскую социалистическую партию, а затем в Польскую объединенную рабочую партию и написал один из наиболее известных романов в духе соцреализма. Объясняет также его более позднюю политическую эволюцию, которую сегодня можно интерпретировать как постепенный возврат к взглядам, высказанным в конце двадцатых годов на страницах выходящей в Варшаве русской газеты «За свободу».

______________________________

1 Р.Б. Гуль. Котовский. Анархист-маршал. Нью-Йорк, 1975.

2 Опись архива Р. Гуля см.: http://webtext.library.yale.edu/xml2html/beinecke.ROMANGUL.con.html (В составе наследия, полученного от Халины Лобай).

3 А. Беляев, Д. Денисенко. Кто убил Робин Гуда революции? // «Независимая газета», 2001, 20 января.