Новая Польша 11/2018

Неизвестное интервью Юзефа Чапского (взял Михаил Геллер)

Мария и Юзеф Часпские, 1970 г. Фото: Archiwum Wojciecha Karpińskiego

От издателя
Енджей Пекара

 

26 декабря 1974 года в маленькой, заполненной книгами квартире на улице Пигаль в Париже встретились четыре человека, которым русская мысль и сама Россия, были очень близки. Участниками встречи были Михаил Геллер со своей женой Евгенией и Юзеф Чапский с сестрой Марией. Геллер — эмигрант, историк, литературовед, сотрудник и публицист «Культуры». Чапский — тоже эмигрант, польский писатель, эссеист, художник. Цель встречи — разговор о России, рассказ Чапского о его жизни там.
Они познакомились в 1968 году. Тогда Геллер с семьей бежал из Польши, потому что только бегством можно назвать их эмиграцию, и поселился во Франции, где сразу начал тесно сотрудничать с издательством «Интстытут литерацки», познакомился с Ежи Гедройцем, Зигмунтом Герцем и Юзефом Чапским. Он был знатоком России — получил историческое образование в СССР, в конце 50-х выбрал «свободу» и уехал в ПНР. Геллер был выдающимся советологом, а также знатоком русской литературы, культуры и истории. А Юзеф Чапский был человеком, которому Россия никогда не была чужой, который знал Россию лично, с этой страной была связана его личная история.
Во время встречи рассказы Юзефа Чапского были записаны на магнитофонную ленту. Эта запись, которую я называю «интервью», не совсем, однако, соответствует основным методологическим требованиям этого жанра. Это длящийся почти час монолог Чапского, в ходе которого несколько раз слышно Геллера, уточняющего детали.
Этот рассказ длится почти час, то есть столько, сколько помещается на одной стороне магнитофонной кассеты. Вторая сторона кассеты — пуста. Рассказ Чапского — это воспоминания о семье, детстве и юности. Больше всего внимания посвящено его жизни в России и встреченным там в 1910–1918 гг. людям. Хотелось бы особо подчеркнуть, что найденная запись — это не полное высказывание Чапского. Из контекста разговора, а также из переписки его участников ясно следует, что подобные дискуссии они вели и до этого. Несомненно, разговор продолжался и после того, как закончилась кассета, может быть, они его уже не записывали, а может, Геллер, который обслуживал магнитофон, вставил чистую кассету, вместо того, чтобы перевернуть на другую сторону старую.
Следует попытаться ответить на вопрос, почему это «интервью» вообще записывалось. Ответ не так прост. Первое, что приходит в голову — это намерение опубликовать воспоминания Чапского. В 1974 году автор «На бесчеловечной земле» не дал ни одного интервью, не опубликовал никаких воспоминаний. Не сделала этого также его сестра, книга которой — «Изменившееся время» — выйдет лишь в 1978 г. Учитывая тот факт, что слушателем Чапского был Геллер — человек, тесно связанный с русской эмиграцией в Париже, и принимая во внимание темы, которые поднимает польский художник, можно предположить, что «интервью» хотела напечатать «Русская мысль» или «Континент». Другой концепцией (довольно сомнительной) было бы утверждение, что запись сделали по просьбе Геллера, что он мог использовать воспоминания Чапского в своей научной работе. А может быть, это Чапский хотел, чтобы Геллер его выслушал и записал? Может, брат и сестра планировали использовать запись в работе над биографией семьи? А может, его сделали просто, чтобы было. Это все только гипотезы, которые нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть. Единственная подсказка находится в письме Чапского Геллеру от 28 декабря 1974 г.: «Я так тебе благодарен, что ты меня выслушал с диктофоном в руке […]. Я отнял у тебя кучу драгоценного времени лишь затем, чтобы развеять собственные иллюзии, рассказывая о них Тебе. [выделение Ю. Чапского].
Этот разговор, скорее всего, самое раннее «интервью», в котором Чапский рассказывает о своей жизни, что, конечно, не значит, что этой информации нет в других источниках. Многие его позднейшие высказывания или интервью содержат более интересные факты, которые, может быть, изложены не так хаотично. Поиск информации о жизни Чапского в России следует начать с книги Марии Чапской «Изменившееся время», вышедшей в 1978 году. Целый ряд важных интервью опубликовали журналы «Рес Публика» и «Вензь» в 1980 и 1981 годах, позднее их собрала, отредактировала и выдала Иоанна Полляк в книгах «Дневники, воспоминания, свидетельства» (1986) и «Вырванные страницы» (1993). В посвященных Чапскому фильмах — в режиссуре Анджея Вайды и Агнешки Холланд 1985 года и в документальном фильме Эвы Цендровской 1989 года — тоже неоднократно появляются эти темы. Однако самый обширный источник — это записи бесед с Чапским Петра Клочовского, изданные в книге «Мир в моих глазах» в 2001 году. Все эти источники, как легко заметить, более поздние, чем неизвестное «интервью» 1974 года.
Исходной точкой, с которой следует начинать поиск информации и литературы о российской жизни Чапского, является книга Войцеха Карпиньского «Портрет Чапского (2007). Кроме того, стоит упомянуть также книгу Яна Зелиньского «Юзеф Чапский: краткий путеводитель по долгой жизни» (1997). В обеих работах находится целый ряд более или менее важных фактов, касающихся петербургского периода жизни Чапского. Когда будет печататься этот номер «Новой Польши», в журнале «Контексты» выйдет путеводитель Татьяны Косиновой по петербургским местам, связанным с биографией Чапского (русская версия опубликована на сайте cogita.ru).
Подготавливая к печати это интервью, я сохранял оригинальное звучание слов Чапского, стараясь не поправлять его авторский стиль. Текст не в состоянии передать всех нюансов устной речи, однако, может стремиться приблизиться к ней. Отсюда и некоторая хаотичность предложений, нарушения правил грамматики и ошибки, которые — лишь следствие того, что это было свободное устное высказывание. Иногда слова Чапского непонятны, и даже после множества попыток мне не удалось их расшифровать. Наибольших усилий стоила мне подготовка примечаний и комментариев, исполняющих две функции: они или объясняют некоторые рассказы Чапского или же их дополняют, иногда — вносят поправки. Дополняя высказывания Чапского, я в основном пользовался другими его опубликованными воспоминаниями.
Кассета с «интервью» с Юзефом Чапским хранилась в архиве Михаила Геллера много лет. Лишь в 2010 году,через тринадцать лет после смерти Геллера, его сын Леонид передал ее (вместе с другими вещами отца) в расположенную в Нантере (небольшой городок под Парижем) библиотеку (тогда она называлась Bibliothèque de Documentation Internationale Contemporaine, теперь La Contemporaine). Я нашел эту запись, когда изучал архив Геллера, собирая материалы для своей дипломной работы, посвященной польским событиям его жизни (научный руководитель — проф. Рафал Внук). Организация выезда стала возможна благодаря финансовой поддержке моего университета — Люблинского католического университета им. Иоанна Павла II.


НЕИЗВЕСТНОЕ ИНТЕРВЬЮ С ЮЗЕФОМ ЧАПСКИМ
*?1: Ну вот так, а то другое можно будет, наверное, стереть…
Юзеф Чапский: Дорого стоит это что-то. [смех]
??: [неразборчиво] не надо об этом думать.
Михаил Геллер: Ладно, значит, не надо, тогда начинаем.
?: Но слишком далеко.
ЮЧ: Но вы боитесь, что я буду двигаться.
МГ: Нет, нет, нет. Нет, нет, нет, ничего-ничего, двигайтесь сколько угодно.
ЮЧ: Вот, значит, я и говорю, — женщины не говорили [по-русски — примеч. Е.П.] вообще2. Пристав3 время от времени приходил, и ему в буфете наливали рюмку водки. Это все.
[слышно, как кто-то что-то говорит по-русски, Геллер отвечает тоже по-русски]
ЮЧ: Я считал, что русский — ужасно грубый язык, потому что знал только одно слово спасибо, которое говорил этот пристав. Ну не знал я.
МГ: А когда вы жили в…
ЮЧ: Нет, ну это все — под Минском4. Церковь там была православная, не знаю, в километре от нас. Католический костел был в пяти километрах. Ксендза мы в глаза не видели, раз в год он бывал с визитом у отца. Но это было так же, как еврейский кузнец приходил, приносил что-то матери, и так далее. С другой стороны, мой отец5 имел дело с губернатором6, в Сельскохозяйственном обществе7, председателем8 которого он был, все дела велись по-русски, в Минске он прекрасно ладил с русскими. Вы понимаете. Теперь вот что — патриотизм был… Очень яркий, прямо до слёз. Мы пели песни. Но ничего революционного, никакого бунта, об этом вообще разговор не шел. Это было чисто… Это было то, что я когда-то, кажется, при вас, уже говорил, то, что Бжозовский9 говорил, — Рейтан10, защищавший каждую кладовую11 — что в Польше у каждого шляхтича была такая кладовая Рейтана. У нас эта кладовая была полна, и ее не нужно было никому защищать …
МГ: Подождите минутку, вот теперь попробуем…
[Магнитофон выключается, потом запись возобновляется]
МГ: Вот теперь можно спокойно продолжать.
ЮЧ: Да. Сейчас, я потерял нить.
МГ: Как раз было об этой…
ЮЧ: Да. В основном солдаты, новая комбинация, потому что мы были все страшно перемешаны, да. Моя мать12 была австрийкой из Чехии, поэтому она была немножко чешской патриоткой. Хотя, это была совсем австрийская семья, которая там жила, из тех, кто колонизировал Чехию поле Белой горы13 и так далее. Но… Она… У нас была такая немецкая гувернантка, которая всегда говорила, что она all Deutsch14, понимаете, моя мать краснела и отвечала: «Я чешка», она решительно не принимала этого. Но была привязанность к австрийскому императору15, и моя мать была убеждена, что бунтовать нельзя, потому что любая власть — от Бога. Но это она нас научила патриотизму, она со слезами на глазах пела с нами «Еще Польша не погибла», это была такая смесь, что просто выразить невозможно, столько всего там было.
Хорошо, вот еще как было. И мой отец… Естественно, чтобы иметь право владеть поместьем и так далее, надо было получить российский аттестат зрелости.
МГ: Ах, так?
ЮЧ: Да. Так что всем, кто учился за границей, приходилось возвращаться и сдавать российские выпускные экзамены. Я хотел, я уже тогда что-то там чувствовал, и у меня был какой-то кузин16, он учился во Львове, и я хотел ехать учиться в Польшу. Ну, то есть, в Галицию, где были польские университеты и Польша…17 А тут они говорят, что это невозможно, потому что российский закон, я ничего в этих законах не понимал. Ну и в конце концов получилось, что мы уехали в Петербург. А в Петербурге у нас был такой учитель, который нас туда привез, который делал все, чтобы нас от всего оградить18. Потому что он был таким, ну… как для меня — карикатура педагога, он хотел все контролировать, чтобы мы ходили в калошах, чтобы не простудились, чтобы мы обязательно получали пятерки, если случалась четверка, то он бегал по комнате в кальсонах, царапал эти свои прыщи и говорил, что я пропащий, раз четверку получил.
МГ: Сколько лет вам было?
ЮЧ: А они до 18 лет так нас тиранили!
МГ: А когда вы приехали…
ЮЧ: Я приехал, мне кажется, это было в [19]12 году19.
МГ: Так сколько вам тогда было лет?
ЮЧ: Мне было уже… 16 лет! Нет, я думаю, что должно быть я уже в [19]10 приехал… Это я могу проверить. Вместе с сестрой…20 Да… Потому что до этого мы учились дома и в Петербург ездили сдавать экзамены в двенадцатую гимназию21. Почему в двенадцатую гимназию, потому что русские гимназии в Минске были антипольскими, это тогда еще очень чувствовалось, а в Петербурге мы не чувствовали никаких антипольских настроений. Впрочем, это была такая второсортная гимназия, вовсе не какая-то изысканная, или что-то в этом роде, сыновья сторожей и так далее, вот кто туда ходил. Директор22 относился у к полякам с очень большой симпатией, это поляки знали. И там был не только я, были и другие, в том числе генерал Копаньский23, который там тоже был [неразборчиво].
МГ: Значит, вы приезжали только сдавать экзамены?
ЮЧ: Я приезжал только сдавать экзамены, а в 1912 приехал уже совсем, с братом24, он был младше меня, и был там уже до революции. Потом была революция, это был… Ну вот, я постоянно отлынивал от армии. Когда я сдал экзамены на аттестат зрелости, кажется, в [19]1625 году, отец сразу записал меня в университет, чтобы не откладывать. А я тогда еще был толстовцем и был тяжело болен, так что я был убежден, что достаточно только отослать меня из дому, у меня тут же будет тяжелое воспаление легких, так что не подлежало сомнению, что никуда я не поеду. Правда, когда началась война, я вдруг решительно засобирался идти в Красный крест. Но я был трусом со слабым характером, и никогда не мог настоять на своем. Кроме того, меня в сущности терроризовали, действительно терроризовали. Не отец, это был прекрасный человек, он очень обо мне заботился и очень нас любил, а этот наш учитель, который… Вы знаете, я вот как «отче наш» — вот как молитву человек говорит — «и прости нам долги наши», я должен сказать, что о Сталине никогда не думал, а всегда о своем учителе, Ивановском, который нас любил! Он мне всю молодость сломал, я это искренне говорю, уничтожил, уничтожил. Ну, Бог с ним, он, бедный, уже умер, во всяком случае не в этом дело.
Так что… Это был период… Попали мы в эту Россию, где хорошо спрятались, у нас были симпатичные знакомые и приятели, но никаких близких друзей не было, потому что год спустя уже был диагноз, что у нас слабые легкие и нас отправили в Царское Село. Из Царского Села мы ездили в гимназию [неразборчиво] на улицу… Так что мы были ужасно изолированы, а ведь у нас были родственники. Разные. Из Паленых26, Чичериных27, Мейендорфов28. То есть, или с балтийских провинций, или… Только Чичерины были совсем русским родом, но мы их почти не знали. Однако, опять же, было такое окружение… Жили мы у старого генерала Бибикова299, с детьми которого я страшно подружился, и это были очень милые люди, очаровательные люди, у которых я жил30. У которых… Наша квартира была в их доме.
Ну ладно, стало быть… Я открываю мир… Ну и иду в университет31. В университет я хожу год, я только музыкой занимаюсь, пять часов в день играю на фортепьяно, потому что у меня прекрасный учитель, и я немножко мечтаю стать виртуозом. Эта война как-то проходит рядом со мной, мимо, она так меня захватила вначале, а потом я опять ее не чувствую… Но мне стыдно говорить о себе тогда! И вдруг, уже год закончился, уже война заканчивается, мы убеждены, что она вот-вот закончится — надо идти в армию, уже никак не выкрутиться. У отца было [неразборчиво] в Пажеском корпусе, у меня было право туда поступить из-за дедушки, потому что нужен был статский советник32, или черт его знает, что-то такое, ну то есть кого-то в семье – отца или деда. Я абсолютно убежден, что дольше месяца я там не продержусь, не выживу. Ну и попадаю… Вы представляете, я тогда не знал, какая разница между подпоручиком и генералом, вот прямо дословно, не знал! Ничего! Как все надо мной смеялись, вы себе представить не можете, потому что я был самый высокий, и должен был все упражнения выполнять первый, как маршировать, салютовать…
МГ: Правофланговый?
ЮЧ: Правофланговый! Я все делал наоборот! Говорили: «шагом марш»! А я как только услышу «шагом» — уже иду вперед, все лопаются от смеха, а мне приходится возвращаться. Как-то я все это вынес. Это было почти счастливое для меня время, потому что я уже освободился от своего учителя. Я поселился тогда у Мейендорфа33, это был подарок судьбы, потому что это был человек небывалого ума, один из самых умных людей, которых я вообще знал в своей жизни, и прекрасный педагог: то есть он присматривался к тебе, но оставлял тебе абсолютную свободу. А я уже был взрослый, мне было восемнадцать лет или что-то около того. Ну вот, и тогда… И это был мой первый опыт, моя первая встреча с русскими. А десять дней спустя — революция. Я записался [в армию] в апреле [19]17 года.
МГ: А революция была в феврале…
ЮЧ: Это значит в феврале… То есть в январе [я пошел в армию], потому что и месяца я не прослужил. Ну как… Все так и получилось, как я предвидел, я мгновенно получил воспаление легких и лежал в больнице. У меня была температура 40 градусов… Надо ли эти мелочи рассказывать? Во всяком случае, чтобы понять какие тогда были отношения, скажу, что генерал этого корпуса34, мы его боялись, как огня, вдруг приходит ко мне, а я лежу в больнице, и говорит, что княжна Круи35приехала из Австрии во главе австрийской делегации Красного Креста и хочет со мной увидеться, потому что, говорит, знала, мол, какую-то мою тетку36. Я говорю, что я не могу, у меня температура 40 градусов, генерал выходит в ярости. На следующий день она приходит ко мне, в Пажеский корпус, сидит у меня и рассказывает, как страшно россияне относятся к австрийским пленным. Вы понимаете, в сегодняшней советской России это… Тогда еще какая-то традиция была, таких международных связей, таких вот визитов…
Ну ладно. Начинается революция, я в больнице, выхожу оттуда… Корпус в ужасе, не очень понятно, что делать, и нас всех разгоняют на две или три недели. Такие вот каникулы. Ну и я выхожу с одним знакомым, он сам русский был, здоровяк такой, молодой совсем, у него нога была сломана еще… Он ее сломал, потому что споткнулся или что-то такое… Вот мы выходим вместе, и я вдруг вижу — город в эйфории. Вы знаете, это такая революционная эйфория. Когда они нас увидели, а ведь у Пажеского корпуса была ужасная репутация в революционной среде, и левые силы тоже нас не любили… И вот на улице подходят к нам люди…
МГ: А какая у вас форма была? [cпрашивает по-русски, повторяет вопрос по-польски] Какая форма была?
ЮЧ: Форма была… Тогда уже такая офицерская, это была школа прапорщиков, так что форма у нас была такая, звездочки еще не было, но я уже даже не помню, какая она была [неразборчиво]…
МГ: Ну и?
ЮЧ: Ну и нам на улице предлагают, подъезжает дорожка, чтобы нас подвести, потому что тяжело раненный в бою. А мы никакого боя в глаза не видели37. Ну и тогда мы поехали в деревню к моей сестре, там, около Орши, где у них было поместье. Три недели спустя я возвращаюсь и опять нормально возвращаюсь в Корпус, муштра эта вся, упражнения. Я уже немного вливаюсь в этот мир. Никаких, на самом деле, никаких действительно неприятных вещей в отношениях с коллегами у меня не было, несколько симпатичных подчиненных у меня было, но никаких близких отношений, ничего такого не было. Ну и тогда я уже начал переживать…
Нет-нет, я хотел вам сказать, что первый такой шок в моей жизни, на самом деле шок, который всего меня перевернул или сформировал, — это годом раньше случилось — это было открытие Толстого. Вы понимаете, я до этого уже читал «Анну Каренину» и «Войну и мир», но помню, как за один присест прочитал «Крейцерову сонату». И это было, как удар по лицу, словно этот человек все время бил меня по лицу, до того это была жестокая вещь, я помню, как пот катился у меня по спине, когда я это читал. Это был такой возраст, когда, естественно, все эти сексуальные вещи страшно меня интересовали, а вы знаете, как он на эти вещи реагирует. Это меня на несколько лет вылечило от подобного типа интересов! У меня уже никогда не было похожего впечатления. Что же это за сила. С того времени у меня уже было постоянное чувство, что если я пойду на войну, то предам все свои убеждения, потому что я — абсолютный антимилитарист. Нельзя убивать людей. Но я этого не говорил, потому что это было такое мое личное, тайное. Это была двойная жизнь, и это была жалкая жизнь, потому что я жил совсем по-другому, чем внутри. Да что ж это я вам такие вещи рассказываю. Просто дело в том, что… Тогда уже было ясно… До этого были речи Керенского в Думе, которыми мы страстно зачитывались. Мы были уже тогда, я был горячим сторонником этого всего, каких-то больших перемен, которые должны произойти.
Потом… Это был первый случай, когда я столкнулся с каким-то… Нет, у Мейендорфа постоянно бывали какие-то люди, кто-то постоянно приезжал. С Церетели38 я познакомился именно там, и помню, долго носил в кошельке его речь, эту его незабываемую для меня речь, о том, что через горы трупов будем брататься с немцем и новая жизнь, счастливая, будет перед нами. Это было в воздухе, эта утопия висела в воздухе. Помню, как один друг Мейендорфа, какой-то известный интеллектуал, кажется, это был Львов, кажется, было два Львовых, заговорил об этом на улице. Глаза у него горели, что это в России, что только в России это возможно, такая бескровная революция. Он все повторял — русский мужик, русский мужик. А! И был у меня еще такой знакомый Меллер-Закомельский39, я о нем вам уже рассказывал.
МГ: Нет, Меллер-Закомельский это…
ЮЧ: Его отец40, кажется, был членом Государственного совета…
МГ: Был такой генерал Меллер-Закомельский41
ЮЧ: Нет, не этот, это был совсем гражданский. Ну как гражданский… Он был личным другом Львова42, а Львов был премьером. А я совсем этим не интересовался, я туда ходил только потому, что у них был «Бехштейн»43, и мы играли на фортепьяно. Я играл на фортепьяно, а он — на скрипке — этот сын [Александр Меллер-Закомельский — примеч. Е.П.]. Ну и однажды они меня не отпускают домой, оставайтесь, говорят, я вам это уже рассказывал.
МГ: Но я хочу, чтобы это было…
ЮЧ: Хорошо. Останьтесь, говорят мне, на ужин, ну ладно — я остался на ужин. И вижу, а это уже было время… Это было третьего июля, это я хорошо помню, это было после большевистского путча — того, первого, который сразу же подавили.
МГ: Путч был четвертого44.
ЮЧ: А, ну значит, тогда было пятого. Но это было начало июля, жара. Уже все солдаты сидят на улице, щелкают семечки, везде грязь, нет сахара… Я смотрю, а тут накрывают стол, что есть какой-то сахар-песок к малинам, малины, чай какой-то, что-то в этом роде. И все это так элегантно выглядело. Мы на каком-то высоком этаже были, такие большие апартаменты, я помню. Ну и сидит в глубине комнаты какой-то господин, с седой бородкой, румяное такое у него лицо. И ему сказали, что я двоюродный брат Мейендорфа. И он [Георгий Львов — примеч. Е.П.] подзывает меня к себе и говорит: «Вы знаете, я хорошо знаком с вашим дядей, пока я был премьером, он мне постоянно писал письма о ситуации в стране. Но вы знаете он, он души русской не понимает». Это был такой намек, что он немец... «Я ему не мог ответить и так, пожалуйста, поблагодарите его, вообразите, что он мне говорил, что единственная сила, которая организуется в России, это большевики. А вы знаете: теперь, когда они нож в плечи, когда ударили в солдата нашего, который умирает на фронте, никогда большевизм не может занять какого-то места в России. И еще я помню теперь его слова дословно: мы перешли через хребет русской революции, и мы идём теперь к мирному труду русского крестьянина». Это и мне запомнилось, я считаю, что это интересно с исторической точки зрения. Небольшая деталь, но интересная с исторической точки зрения, что человек в такой степени рассудительный, мудрый человек, который до этого пятнадцать лет был председателем земства…
МГ: Да…
ЮЧ: Ведь считалось, что только он был избран демократически. А потом говорили, я помню, что он уходит в отставку, но со спокойной душой, потому что на его место приходит Керенский — «человек большого полета». Как-то так. И вдохновения. Так что с огромным уважением о нем говорил. Это немного... Это все.
А дальше... Я до самого конца, все лето сижу в Петербурге, в Пажеском корпусе. Живу у Мейендорфа и эта квартира…
МГ: А что за квартира…
ЮЧ: Понимаете, Мейендорф два раза избирался в Думу. Он был… Его история — это тоже очень интересно, это такая семья политиков, их было много… Был такой посол Мейендорф45, который долгое время жил в Петербурге — это был большой противник поляков. Он очень навредил Чарторыйскому46. Бисмарк о нем говорил как об учителе47. Такая типичная интеллигенция, знаете, тех времен, семейство дипломатов, высокого класса дипломатов. Он, кстати, женился на католичке, она была австрийкой48, так что он насмотрелся на таких… Но лично я его не знал, это было старшее поколение.
А еще он был, этот Мейендорф, двоюродным братом [Петра] Столыпина и двоюродным братом [Георгия] Чичерина. И с обоими в свое время дружил. Он был в Думе, и он специально защищал национальные и религиозные меньшинства, разные секты и так далее. Там еще случился страшный скандал, он ведь был в Думе вице-председателем… И вот когда он вел заседание, какой-то русский архиерей, ужасный националист, сказал какую-то невыносимую грубость о каких-то сектах и Мейендорф его перебил, что нельзя так говорить… Так со всей России шли телеграммы, что он подлый немец, что он [неразборчиво]. Во всяком случае, он видел все, он все понимал, что идет, он видел, что все плохо… Его тогда еще хотели, может быть, стоит об этом рассказать, хотели его сделать министром заграничных дел… этим — послом в Лондоне. А он уже был пацифист, ну то есть не совсем пацифист, в душе — нет, но в политике — да. Он считал, что все разлетится, что если теперь не заключить сепаратный мир, то России конец, России в том значении… А что опять же, его… Одна из сестер его матери вышла замуж за такого Стааля49, так, кажется, его звали, это был русский посол в Лондоне, он долго до этого жил в Англии, в свое время часто ездил в Лондон и так далее. Из-за того, что он жил там, вращался в этой среде, что его все знали, у него были контакты в Англии, его и хотели выслать. А если его… Уже все было решено, но в конце концов он отказался. А почему отказался – потому что у него сложилось впечатление, что он уже что-то там провернул, что нужно будет там об этом мире с англичанами разговаривать. Когда пришел Керенский, вновь была надежда, и кажется, тогда был Брусилов50.
МГ: Нет…
ЮЧ: Нет, но была какая-то такая большая надежда, поэтому он еще собирался, произносил речи и была тогда еще надежда.
МГ: Да, была еще попытка наступления.
ЮЧ: Был еще срыв…
МГ: В июле…
ЮЧ: И тогда он сдался, сказал, что не поедет. Но, во всяком случае, я там видел Церетели, я там видел этого Розена51, который был министром, послом в Японии, а потом послом в Швеции… Он был также таким страстным борцом…
МГ: За мир.
ЮЧ: За мир. И он позволял слушать… Я помню последнее, единственное политическое событие, которое произвело на меня впечатление, когда Церетели… А Церетели, он же… Он [Александр Мейендорф — примеч. Е.П.] был женат на грузинке52, которая была крестной матерью Церетели, и Церетели приходил к ним так по-семейному. Это был очень милый человек, можно даже сказать, очень красивый человек. Помню, у него было лицо как на иконе и… Благородный человек. И он, я помню, рассказывал, что он не знал, что в человеке может быть такая ненависть… Что он поехал в Кронштадт, он тогда был министром Временного правительства, и ненависть, которую он видел в глазах этих людей была «потому что я — министр»… Он был, собственно, такой голубь, поэтому… Он видел эти… Он около часа разговаривал в кабинете с братом моего отца и дядей по маминой линии, а я там сидел. Он заламывал руки перед Керенским, переживал, что Керенский совсем потерял голову, что у него нет никого решения… Я уже тогда… И это еще одна мелкая деталь, которой я не забуду, то есть я был убежден, что надвигается какое-то новое, невероятное время, конечно, все будет лучше, не так, как сейчас, может быть только лучше, хуже быть не может… И я помню, как дядя [Александр Мейендорф — примеч. Е.П.] сидит у окна и читает газету. Я видел, что он страшно взволнован. Смотрю, спрашиваю: «Что вы читаете?» А он показывает мне — а там все права, которые появлялись [неразборчиво] тогда, свобода слова, свобода религии, свобода… А я засмеялся и говорю: «Дядя, ну и чего вы так переживаете… ведь все уже в прошлом!» «Tu ne sais pas combien de gens ont souffert pour que ce loi delibre».53 Значит, он знал… Да ведь он сам за это боролся годами!
МГ: На каком языке вы разговаривали?
ЮЧ: По-французски, не по-русски. У них в доме в основном говорили по-французски и по-английски, но… По-немецки тоже, но я — только по-французски. До самой его смерти, он ведь умер в Лондоне девяностолетним стариком… Мы с ним всегда поддерживали контакт. Я еще помню, что я для него… Для меня он был абсолютным авторитетом. Я помню, что я всегда до поздней ночи ждал, когда он вернется, он тогда был очень дружен с Бьюкененом54, который был английским послом, ну как был дружен, ходил к нему… И обычно было так — жена уже спит, а я оставлял ему на столе чай и его книгу, открытую на нужной странице. Он тогда читал «Histoire de la Révolution française»55, ну этого… Вот ведь забыл…
МГ: Англичанина?
ЮЧ: Нет-нет, французского министра, который был все эти долгие годы… Реакционер, который задушил коммунистическую [неразборчиво]…
МГ: Мильеран56?
ЮЧ: Нет-нет, задушил коммуну…
МГ: Ааа, Тьер! «Историю» Тьера57!
ЮЧ: Да, Тьера, Тьера он читал. И он был единственным человеком в Думе, который ежедневно ходил на съезд рабочих и солдатских депутатов, и говорил при этом, что никогда не видел собрания такого интеллектуального уровня58. Уже это показывает уровень человека, что этот человек оценивал других не на основании той или иной партийной принадлежности. Он… Ну и тогда я узнал о его контактах с Чичериным, вы понимаете, хотя я его… Это ведь тоже… Впрочем, это было позднее…
Ну и тут заканчивается Пажеский корпус — в армию! Куда в армию? Естественно, я уже выбирал армию, польский полк, который уже тогда организовали, и который потом… Этот восточный корпус уже формировал59.
МГ: Довбор-Мусницкий?60
ЮЧ: Довбор-Мусницкий, но это было потом. А этот полк, его тогда уже организовали, и с огромным риском, не знаю через сколько километров, через всю Россию, везде поляки группировались, с огромным энтузиазмом.
МГ: А где он формировался?
ЮЧ: Он формировался… Этот полк, когда я там был, был в Минской губернии, стоял под Минском61. Как раз в моих местах. Потом его перевели в Бобруйск, и уже там собрался основной кулак польской армии. А такого запала, такого духа возрождения я потом никогда в жизни не видел. Это были поляки, которые… Не волновала их русская революция, они вообще об этом не думали, только независимость Польши!
Именно это я хотел вам рассказать. О том, что было таким страшным тормозом в моем развитии, и почему Толстой сыграл такую роль в моей жизни. У вас был Достоевский. У вас была проблематика всего человечества. Национальная, или не национальная, или антинациональная… У нас все остановилось на получении независимости — а потом, мол, посмотрим! Но независимость! И из-за этого люди были недоразвиты! У людей идеалом был Сенкевич! Мы будем биться за Польшу! И действительно, ведь кто создал польскую армию? Сенкевич создал польскую армию! Каждый человек на память знал Сенкевича… Но польская мысль, которая тогда существовала, великая, творческая мысль, она до меня не доходила. Я ничего не знал о Бжозовском, да я Норвида не знал! Я знал «Импровизацию» Мицкевича и знал… Ну и здесь мы уже начали читать Жеромского, но это уже было дома, то, что мы влюбились в Жеромского. А в России? Все эти проблемы были уже переработаны, так продуманы, что…
МГ: Ну да, потому что не было проблемы независимости.
ЮЧ: Потому что не было проблемы независимости! Но это было страшным тормозом для развития польской мысли! Страшным тормозом…
Ну ладно… Стало быть… Иду я в эту армию. Ну и опять, только в молодости можно переживать эти вещи так сильно… Вы знаете, для меня эта армия это было сильнейшее переживание! Потому что я видел польских офицеров, которые сразу же сделались моими самыми дорогими друзьями, это были первоклассные ребята. Я был счастлив, что попал в такую среду, одновременно я пошел к командующему эскадроном. Меня назначили во второй эскадрон. «Заза» Подгорский62 его звали, он тогда был поручиком, потом генералом, и так далее. И я сказал: «Знаешь, я пришел в армию только из трусости! Я не настолько храбр, чтобы исполнить то, во что я верю, я считаю, что я должен бросить армию, а не поступать в армию». И он это воспринял очень доброжелательно, мол, увидишь, как тут симпатично, как благородно, за отчизну, мол. Даже он не мог себе вообразить, что можно такие вещи делать. Ну и был там один, — я должен это сказать, потому что это связанно с моими дальнейшими путешествиями, — был там один офицер, который командовал дивизионом, и звали его…63 И мы все были просто влюблены в этого человека, потому что это был удивительный человек. Однако [неразборчиво] польский патриот, как с картинки, — жить и умереть за отчизну и ничего больше! Он был также превосходным военным специалистом, и он был нам всем как отец. Я только и делал, что ждал его, и я ему объяснял свои антимилитаристские принципы. И я был ужасно… Я был очень подкован по сравнению с ним, потому что я все эти тексты Толстого читал, и у меня были аргументы на все доводы, а он был в этих вопросах совершенно беспомощен интеллектуально, понимаете. Он видел, что я правда так считаю, не для того, чтобы мне жилось удобнее. И помню как-то раз он не мог со мной разговаривать, это было в офицерской столовой, мы остановились тогда в такой красивой дворянской усадьбе, и он оставил мне записку: «Считаешь ли ты, что Польша может быть независима без необходимости создавать армию?» Ну какой глупец… Ведь, черт побери, он был совершенно прав! Я считал, что это какое-то такое наивное мышление… Ведь уже давно преодолён патриотизм, этого уже не будет, это уже закончилось! Есть человечество и человечество счастливое, которое только еще возникнет на базе…64 Коммунизм меня тоже не интересовал, потому что это только религиозный переворот всего мира! Это было все, что надо было сделать.
Ладно. Ну вот… Я там встретил… Я там стал настоящим агентом Толстого. Потому что кому только мог и когда только мог — я всем объяснял, что не надо воевать — этим молодым ребятам, которые пришли сражаться за Польшу... И помню… На самом деле, мне прямо нехорошо делается от этих моих рассказов… Ну и встретил я там трех молодых парней, братьев Марыльских65, из них один — вы должны были о нем слышать — под Варшавой есть такой населенный пункт — Ляски, там основан такой католический центр для глухонемых, для слепых… И они… Это большое дело, что они там сделали… Сам он [Антоний Марыльский66 — примеч. Е.П.] недавно умер, и это было его рук дело, это он основал, это был, наверное, самый выдающийся католический центр. Вот, стало быть, чем он закончил, но это было не тогда, когда я его видел. Это был наш… Я с ним познакомился, и он был полной моей противоположностью. То есть у него была колоссальная динамика и отвага, чтобы что-то делать. А я утверждаю — в Польше меня за это убили бы, если бы я что-то такое написал, но я напишу — я считаю, что он не был умен. Он все носом чувствовал, он был немного, как такой Распутин, всех очаровывал, у него были какие-то видения и вот он уже знает, что будет завтра. Ну вот он и был там моим самым близким другом, я с ним самым тесным образом подружился. И еще с его братом. Ну и первого брата [Эдварда Марыльского — примеч. Е.П.] я уже убедил, объяснил ему, что нельзя, он говорил, что бросает армию, потому что не может, лучше уж быть ночным сторожем, чем [неразборчиво]…
И тогда… Началась война! То есть мы все еще формировались, но там были мужики, которые вовсе не радовались, что эти поляки тут сидят и свою армию делают. Мужики ждали, что им землю дадут, а земля была у поляков. И был такой случай в деревне, как раз отделение Ромера там было, и напали на них мужики, убили офицера, наши с трудом защитились, тоже кого-то из нападавших убили… Но бешенство, которое охватило поляков, вы можете себе представить, мол, теперь надо вырезать всех этих гадов, вы представляете себе? А я никогда в жизни не видел, чтобы кто-то кого-то ударил, ну не видел я такого, это было для меня что-то абстрактное. И помню я, что стояла оттепель, снег, едет наш эскадрон в сторону Бобруйска… И выходит такой мужик. Здоровый такой, плечистый, со старой шинелью, накинутой на плечи, из тех, видимо, что удрали с фронта, дезертиров и так далее. И смотрит так… С такой ощутимой глубокой ненавистью. А в моем взводе были такие молодые подхорунжие, студенты. Один такой был, маленький, наглый, очень милый парнишка — он как увидел, что тот смотрит с таким отвращением — он его трах! Прямо по морде67.
То есть вы понимаете… Это никого не интересует, я это вам рассказываю, потому что не могу перестать об этом думать. На меня это произвело сильное впечатление, понимаете… Кристаллизация. С влюбленностью так иногда бывает, что человек вдруг в один момент… Нет, я не хочу иметь с этим ничего общего. И я сразу поехал к командующему эскадроном [к Зигмунту Подгорскому — примеч. Е.П.] и сказал, что я ухожу из армии. Он говорит: «Что случилось?» Я говорю, что не могу. «Ты, наверное, в монастырь пойдешь?» Я отвечаю, что в монастырь не собираюсь, но армию я покидаю. А мы еще раньше договорились с этими двумя парнями [Эдвардом и Антонием Марыльскими — примеч. Е.П.], что они тоже оставят армию, но поскольку мы не хотим устраивать балаган и причинять неудобства, то мы сделаем это, когда уже все прибудут в Бобруйск. И тогда… этот мой командующий говорит, что он не знает, что с таким фантом делать… Я же был уверен, что меня расстреляют, потому что я ведь неизвестно откуда, но был убежден, что такие вот старые традиции в армии, и так и должно быть. Поэтому я даже не задумывался, что будет дальше! Понимаете, потому что считал — ну что все ясно. И вот еду я вечером к этим своим друзьям, присоединяюсь ко второму эскадрону, а они то же самое пережили, они тоже пошли к своему командующему эскадроном68 и сказали ему, что оба покидают армию. Этот их командующий эскадрона, который потом погиб, он какое-то время командовал полком, так вот, он расплакался и сказал: «Я тоже был молод, я тоже пытался строить новую жизнь… Ну что ж, попробуйте».69 Меня это интересует с психологической точки зрения, только в то время возможны были такие вещи… А я… Меня «Заза», этот мой командующий, отослал к Ромеру, и я повторил все ему, Ромеру. А он сказал: «Я не могу тебе это запретить, я понимаю, что это твои убеждения, если твоя совесть не позволяет тебе иначе, значит ты должен так поступить, а я с командиром полка как-то решу этот вопрос, чтобы без шума, чтобы [śmiech] без мордобития, чтобы не раздувать этого дела».
Ну ладно. Значит опять как-то это приняли… Это вообще неприлично в армии, я думаю… Помню, с Марыльским, одним из них, мы уже ехали и встретили командующего полка70, он до этого неизвестно как долго командовал полком в российской армии и… Это был прекрасный офицер… Он сказал нам: «Да скорее у меня волосы на ладони вырастут, чем я позволю, чтобы вы вернулись в Польшу! Поносили себе красивые мундиры, а как война, так удирать! Да вы вообще самые обыкновенные трусы, и знать вас не хочу, вон, чтобы духу вашего тут не было!»71 Я помню, как мы сели [неразборчиво], ну триумфально просто… И вы знаете, забавно, но когда я сегодня на это смотрю, я смотрю с большой дозой наивности, и так далее, но я вижу, что это был единственный в моей жизни шаг, когда я на самом деле проявил храбрость, на самом деле, вы понимаете, совершил нечто смелое. Я начал жить! Ну начал жить в согласии со своими убеждениями. Глупыми, умными, но моими…
Ну вот… Тогда мы уехали, получили лампасы на чистые портки, и ночью уехали, еврея взяли и уехали, вы знаете, были такие евреи, что ездили… У них были такие длинные телеги-будки, знаете, они разные вещи перевозили, и мы в этих будках ехали. Я помню, незабываемая вещь, в такой еврейской корчме, мы там остановились, чтобы молока попить или что-то в этом роде, и там один еврей из Бобруйска рассказывал, как… Он говорил на идише, но я все понимал, всю эту живописность, страсть, интерес этих людей. А я уже тогда был такой, что для меня не существовало никаких барьеров, каждый был для меня важен и каждый, кто говорил, был по-своему прав. Ну и оборванцы уже… Когда мы ехали на поезде, один железнодорожник меня узнал, посмотрел так и говорит: «Граф Чапский?» Я отвечаю: «Да». Ничего он мне не сказал. И мы поехали дальше. Железнодорожники всегда были моим друзьями. [смех] Я очень любил железнодорожников, правда-правда.
Ну так мы и дошли, мы потом пешком шли, вышли на ближайшей к поместью станции и дошли до Притулок. А мои сестры уже были настолько подготовлены к таким вещам, что… Помню, как одна из моих сестер [Клара Чапская72 — примеч. Е.П.] написала мне письмо, когда я был в армии. «Ты в армии, ты будешь убивать, это все так ужасно, если бы ты в этих пинских болотах73, да пусть даже китайских, но если бы ты воевал за Христа, то я была бы с тобой! А теперь я тебя такого знать не хочу!» [неразборчиво]
МГ: [смех]
ЮЧ: Ну и приезжаю я туда, а там уже советский комиссар хозяйничает, уже он решает, бить свиней или не бить свиней, это еще было самое начало, но мой отец уже был в Минске, он уже туда не приезжал. А сестры еще там, Марыня [Мария Чапская — примеч. Е.П.] как раз управляла домом, еще им можно было что-то есть и там жить… Ну мы к ним и присоединились… Это был такой энтузиазм моих сестер, мы решили, что создадим фаланстер, и просто перевернем мир вверх ногами. А Антек Марыльский сразу стал Распутиным, вождем. Мы поверили, вот прямо дословно поверили в него, что послезавтра он будет творить чудеса. Мы были околдованы им, он был очень красивый, у него на самом деле была такая сила, такая готовность ко всему. Одна из моих сестер [Клара – примеч. Е.П.] потом влюбилась в него насмерть, хотя и смертельно обиделась, когда кто-то ей сказал, что она влюблена, потому что она — упаси Бог! Это ее не интересует, потому что только Бог ее интересует. Ну и… Тут отец обо всем узнал… Отец, который был председателем Комитета помощи польской армии74, или что-то в этом роде. Вот он узнает, что его сын, то есть я — его сын, которого он очень любил, — удрал из армии. Мой отец тогда болел и лежал в Минске. Ну я и поехал тогда в Минск… И помню, отец лежал, и сказал: «Дитя мое, что же ты натворил? Ты же теперь дезертир». [смех]. А я считал, что это прекрасно. Отец тогда вышел из этого общества, отказался от председательства, потому что считал, что сын так его опозорил, что он не имеет права… Ну ладно. Мы решили, что надо выезжать. В Польшу — и речи быть не могло, потому что мы были приписаны …
МГ: Ну да…
ЮЧ: Но в Петербург. И там мы основали этот фаланстер, чтобы так уже и было, втроем [то есть с вместе с Эдвардом и Антонием Марыльскими — примеч. Е.П.]. Сестра сказала, что идет с нами, и одна, и вторая [то есть Мария и Каролина Чапские — примеч. Е.П.] [неразборчиво], но сначала мы втроем отправились в Петербург… Это был… Это был январь [19]18 года. Денег на это у нас вообще не… А нет, были, у сестер была кое-какая бижутерия, у одной была брошка с бриллиантами, у второй брошь с алмазами, у меня был золотой медальон и разные такие вещи. Ну, может, и какие-то деньги у нас были, мы все это достали, во всяком случае, все произошло очень быстро. Жили мы у каких-то Клеберов75, нет, или каких-то Клиберов… Потому что пустых квартир было сколько угодно, и все умоляли у них жить, потому что это был такой вид защиты. Ну вот, мы и поселились в этом… Ну а пока мы туда перебирались, пришли немцы и заняли Минск76. Так что нас с родителями и с теми моими сестрами, что хотели к нам приехать, разделила граница. Ну и Марыня, которая была рассудительной, которая не хотела ехать сразу, потому что не хотела нашу самую младшую сестру77оставлять, сказала, что что ей там что-то нужно или что ей надо какой-то экзамен сдать, но позднее она приедет. А Клара, ни слова не умея по-русски, надела короткую шубку, помню у нее был Красный крест, пояс такой, хотя она, представляете себе, и пальца не сумела бы перевязать, забинтовать. И как только немцы приехали в Минск, они выбросили всех людей, которые показались им подозрительными. И там тогда была масса сартов78 Вы знаете, кто такие сарты? Это такие корейцы — не корейцы, какое-то азиатское племя…
МГ: Да…
ЮЧ: …которое приехало… В Минской губернии их пара тысяч работала на вырубке леса. Рассказывали, что они ели всех жуков, которых находили в парках и так далее… Стало быть, этих сартов немцы выгнали вон… Сартов — вон, подозрительных русских, всяких большевиков — вон, и сестра забралась в этот вагон с сартами [смех]. Так что до Днепра ее везли немцы [смех], а там выбросили, и она осталась с этими сартами, но опять же какой-то железнодорожник ею занялся, чтобы там… И оттуда она теплушками доехала до Петербурга. Моя тетка [Варвара Мейендорф, жена Александра Мейендорфа — примеч. Е.П.] была в ужасе, она думала, что может быть этот какой-то молодой человек, который вбил мне в голову, что он должен жить у нас и так далее. [смех] Видимо, страшная путаница была у нее в голове. Это тоже целая история была, с этой теткой. Долго рассказывать. Это была удивительная женщина, просто удивительная женщина… Она была грузинка, и в молодости она… Она была дочерью такого князя Абхазии79, вы знаете, я ведь не очень ориентируюсь как там было, но это был такой правящий князь. И когда они поддались России, то этот ее отец был там правителем, и русские очень вежливо его принимали, но спустя некоторое время решили, что этот князь как-то слишком им мешает и пригласили его на охоту. И он со сворой собак на корабле в Черное море вышел и уже никогда не вернулся… В Тамбове80 умер. Старые методы уже тогда были… А двух мальчиков и двух дочерей, они были совершенно… Они ведь были, как породистые собачки… Император раздал их великим российским семьям. Так что эта моя тетка, воспитанная при дворе, еще танцевала с Александром II, в каком-то парке у этих Волконских или у кого она там была, я уже не помню фамилии. Она была очень красивая и влюбилась в какого-то Шервешидзе81 или как его там, который был каким-то бандитом, он кого-то убил и его посадили… А она бросила дом, чтобы пойти за ним. Ему дали три года тюрьмы, а она домик себе купила поблизости — это вы уж лучше забудьте [неразборчиво], но это надо сказать, — около этой тюрьмы, когда он освободился, они стали жить вместе, полтора года спустя он изнасиловал какую-то ее племянницу, и его сослали в Сибирь. И она пошла за ним в Сибирь, он там страшно над ней издевался, и в конце концов, она с ним порвала. Потом она вернулась и поселилась у князей Роденбурских, как-то так, как кузина, не кузина. А потом она вышла замуж за Мейендорфа. И мы все это знали, никто никогда про это не говорил, но когда она начала мне говорить, что этого нельзя так оставить, эту молодую девушку, потому что она думала, что это какой-то бандит [смех], я тогда ей вот так в глаза посмотрел и сказал: «Милая моя тетя, что вы такое говорите? Мы знаем, что у вас были всякие приключения, когда вы были молоды, и ничего плохого не случилось». Я такого никогда не видел. Как у нее слезы из глаз брызнули. Она сказала: «ne m’en parlez pas, il y a des souffrances qui dessèchent»82. И никогда в жизни мы об этом уже не упоминали. Вы знаете, это ведь… Такие страшные вещи рядом с человеком происходят, такие страдания, а человек, пока он молод, он все это считает, что это…
Ну ладно, значит, теперь началась наша жизнь там. Мы умирали с голоду, у нас вообще не было средств к существованию. Мы продали все, что можно, ну эти наши бриллианты мы продали. Помню, по утрам у нас всегда был такой… Мы ели такие бульонные кубики, и еще пили такое, из мешочка… Это был наш завтрак. И тут мы встретили какого-то престранного человека, которого звали… Все это ужасно скучно, да?
МГ: Не-не-не-не-не, мне только поменять вот тут …
ЮЧ: Ведь, вы знаете, это все [неразборчиво]
МГ: Но это и есть жизнь, это же жизнь!
ЮЧ: Был такой Ярошинский83. Это была очень богатая семья сахарных магнатов на Украине. Такая типичная шляхта, они сильно отличались от наших белорусов, совсем другие, вы знаете, белорусы по сравнению с ними это были такие голодранцы, они там страшно разбогатели на этой Украине. У него был какой-то колоссальный бизнес, сам он жил в Петербурге, все его знали, какие-то взятки, естественно, все свои, ну и так далее. Я не знаю сколько сотен этих сахарных заводов у них было… Когда началась революция, он не уехал, а начал покупать все акции всех банков. У него был дворец на Мойке, и, вы знаете, полный зал людей, которые к нему приходили, все они продавали эти акции. У него был этот дворец и еще другой дворец на острoвах, с подписью Троцкого, что это государственный дворец. У него были свои шпионы, в том числе любовница Троцкого, во всяком случае, так мне тогда рассказывали. Сам Манасевич-Мануилов84, не знаю, вы в курсе, кто это был?
МГ: Конечно…
ЮЧ: …получал у него зарплату. Вы мне потом должны будете объяснить тут некоторые вещи. И он нами заинтересовался. Я пошел, сказал ему, что мы готовы работать…85 Он говорит: «Что? Идеи у вас, да? Да чепуха всё это на постном масле, но вы мне нравитесь, вы смелые ребята, я вам всё могу дать. Машинисток, печатные машинки, пишите, о чем только хотите». Я считал, что все это как-то несерьезно, что он думает, что такие вещи достаточно написать, что это дорога, которая ведет к чудесам. Мы жили очень аскетично, в молитве и так далее, и тут вдруг раз-раз — и будем чудеса творить. И всё на земном шаре изменится. Он, конечно, не относился ко всему этому серьезно, но мы — абсолютно серьезно. И тогда он нашел такой… Был такой очаровательный человек, директор библиотеки Думы — господин Белов86, он был другом Мейендорфа. И он оказался в страшной нищете, у него была жена, ребенок… И он сделал его директором такой библиотеки, которую основал. У него денег было немерено, и он выкупал все, все, все ценные экономические вещи, касающиеся России. А тогда можно было везде покупать сокровища. И такая квартира была, он ее снял для Белова, и мы туда ходили по утрам, делали эту библиотечную работу и получали за это какие-то деньги87. Стало быть мы были такие приземленные, которые зарабатывали. Антек работал ночным сторожем88 и часами молился, стоя на снегу. У него были видения. Это я теперь смеюсь, а тогда я вовсе не смеялся… И Клара была при нем, такая Мария Магдалена, уже при нем… Он, когда возвращался в каком-то полубессознательном состоянии, писал молитвы, в которых постоянно была кровь и что мы «хотим крови, хотим, чтобы нас распяли, как Тебя, Христос».. У Марыни какая-то молитва с того времени еще сохранилась. Ну и это длилось недолго, это продолжалось до мая-июня [1918 г. — примеч. Е.П.]… Что мы зарабатывали эти гроши у этого… А они там собирались, и он уже даже говорил, что вот-вот, что он уже чувствует, что еще немного и он уже будет творить чудеса. А я чувствовал себя очень глупо. Потому что я же был толстовец, понимаете, и я считал, что эти идеи надо как-то претворять в жизнь. Поэтому мы с Марыней решили поехать к Чичерину, который был уже министром заграничных дел, или как его…89 Он был тогда заместителем комиссара, потому что комиссаром был еще Троцкий?
МГ: Да, но уже был, как вы говорите, уже был июнь, тогда он уже был…
ЮЧ: Да, это был июнь или май… Мы пошли к нему, чтобы он нам разрешил, мы хотели тогда сделать Красный крест для пленных. Но опять же, мы же даже не знали, что такое тюрьма. Вы знаете, все это было полным бредом! Пришли мы к нему, он нас в приемной принял, на коридоре, вообще не хотел с нами разговаривать, сказал: «Идите к товарищу Петрову, тот кристальная душа и с ним поговорите». Мы считали, что раз уж Чичерин не хочет с нами говорить, то уже [неразборчиво] [смех] главная, что наша «высшая семья», то есть Антек и Клара считали, что мы очень приземленные, что мы хотим… Потому что вначале должен быть полный аскетизм, чтобы дойти до этих духовных высот, а потом…
При этом было так: командир полка погиб… Два мои самых близких товарища погибли… А мы, герои, сидели себе, ну разве что голодали, вы понимаете, вот… И ничего особенного мы не делали ведь! Знаете, здесь ведь тоже что-то было не так… А тем временем Антек Марыльский… Вдруг [неразборчиво] однажды потерял веру и все! Понимаете, это вещи, о которых все знают, это банально, это, вы знаете, когда с человеком происходит такой процесс растяжения земной коры90, и вот этот процесс идет, идет, но при этом он ни на что не опирается, нет исходного аппарата, потому что там же было не католичество, там же в основе лежат видения, это были русские секты, это было то, что постоянно случается в России, но я и не знал, что что-то такое существует. Я потом у Розанова все это нашел, вы знаете, в том, что он говорил об этих хлыстах, не хлыстах, что-то должно было витать в воздухе. Ну и он… А… Ярошинский, который внимательно к нему пригляделся, считал, что мы совершенные сумасшедшие, что это мы его [Антония Марыльского — примеч. Е.П.] доведем до смерти. И он забрал его к себе, в свой дворец, а потом вывез в Киев — подкупив этого Манасевича — и мы остались без этого нашего пророка, а одновременно пришло известие, что наш отец очень болен и обязательно хочет нас увидеть… Это уже было время, когда… И как раз тогда, в июне или июле, мы вернулись, поехали в Варшаву. Была возможность вернуться в Варшаву через… Вот опять же, вы знаете… Была такая железнодорожная линия, которая шла через немецкие провинции… Нет, не немецкие, через Эстонию и так далее… А у нас там был какой-то кузин, который знал этих людей, а дядю Мейендорфа тогда удерживали немцы и русские, пока немецкие пленные не вернутся в Германию. Ведь так? Это был уже [конец] войны?
МГ: Да, уже был мир…91
ЮЧ: Нам удалось попасть на какой-то поезд, и мы доехали до Варшавы. Страшно неловко получилось, потому что мы, конечно, натворили, возвращаемся с России, большевики, дядя у нас такой, что не должен был допустить, чтобы мы туда приехали, потому что мы же [неразборчиво], вшивые трусы…
Ну и это было наше третье путешествие, и оно было интересно, ну упрощая, с бытовой точки зрения, того, что мы чувствовали, понимаете, да? Потом было еще третье… Вот, ну и приезжаю я в эту Польшу, не буду вам рассказывать, потому что мы приехали туда к отцу. Вернулись. Отец только все совал нам деньги, чтобы я два костюма себе сделал, неизвестно зачем, чтобы я снова не сбежал. Он ужасно боялся, чтобы я ему опять какого-нибудь сюрприза не сделал. А мы сидели себе на месте, потом поехали… В Варшаву. Марыня тогда уже начала ходить к [Янушу] Корчаку92, к этим всем людям, в какую-то школу устроилась, такую, в которой какие-то [неразборчиво] или что-то такое она вела. А я? Мне было ужасно не по себе. Я ведь был уже большой, и вот я ходил такой, все это было для меня — с толстовской точки зрения — компромиссом: не купить себе попить — это уже был компромисс, потому что я же не имею права покупать, надо отдавать деньги бедным, и так далее… И тогда я пошел к командующему полка93, из которого я сбежал. И он меня очень вежливо принял, обращался ко мне «господин поручик» и так далее. Я сказал ему, что не могу воевать, потому что считаю, что это вопреки моим убеждениям, но я готов… А при этом, вы знаете, человек физически чувствовал эту возрождающуюся Польшу, понимаете? Эти немцы, которые уже начали бежать, вот-вот все уже должно было решиться, все состояли в каких-то тайных организациях, а я ни при чем. Просто хожу весь из себя такой умный и благородный. Ну я ему и сказал, что я готов делать все, что угодно, но только не убивать. Я хотел быть полезным, участвовать в том, что происходит. И он сказал: «Вы знаете, я вам полностью доверяю, я посоветуюсь с моими коллегами и дам ответ»94. И спустя три дня, или около того, я пришел к нему, и он мне предложил поехать в Россию: искать моих товарищей, которые сидели там по советским тюрьмам95. Ну и это было для меня… ну просто, как праздник, как бал, ну это было именно то, что я хотел делать. Я же как раз был среди них… Ведь когда весь этот восточный корпус был… Они рассчитывали, что смогут его сохранить, однако, когда немцы пришли, немцы его расформировали, они не хотели иметь [неразборчиво]. И тогда, они уже решили, и сказали, что они не будут… Что они оружия не сложат. И Ромер с этим другим Стаженьским96  и еще с [неразборчиво две фамилии] решили идти в Архангельск97 . В Архангельске были англичане и французы, понимаете. Чтобы не прекращать войну, понимаете, они решили, что будут сражаться вместе с французами, англичанами против немцев, так что это было, понимаешь…98
МГ: Теперь…

Перевод Ирины Лаппо

Примечания и комментарии


1Голоса, обозначенные «?» и «??», видимо, принадлежат Евгении Геллер и Марии Чапской.
2Однако Сестра Юзефа Чапского, Мария Чапская, писала иначе: «русский мы учили дома». M. Czapska, Europa w rodzinie. Czas odmieniony, Kraków 2014, s. 319.
3Курсивом выделены слова и фразы, которые Юзеф Чапский произносит по-русски.
4То есть в Прилуках, где располагался семейный дворец Чапских. Юзеф Чапский говорил в документальном фильме, снятом Польским телевидением: «Я вырос на Кресах, в Прилуках, на территории сегодняшней Беларуси. Там был мой отчий дом и там я провел все мое детство и молодость до самого отъезда в Петербург, где я учился. Я всегда воспитывался как поляк и никогда мне и в голову не приходило быть кем-то другим», см. фильм «Юзеф Чапский — свидетель истории, [фильм], реж. Е. Цендровская, Центральная студия телевизионных программ и фильмов «Полтел», 1989.
5Ежи Гуттен-Чапский (1861–1930) — один из четырех детей Эмерика Гуттен-Чапского — польского ученого, коллекционера-нумизмата, чиновника и политика времен Российской империи — и Элизаветы Каролины фон Мейендорф. Братом Ежи Гуттен-Чапского был Кароль Гуттен-Чапский, исполнявший функции городского головы Минска в 1890-1901 гг. Ежи Гуттен-Чапский был политическим и общественным деятелем, действовавшим в Минской губернии, польским землевладельцем и аристократом. Ранние годы жизни провел в Петербурге, где получил юридическое образование. В 1886 году женился на Юзефине Тун-Гогенштейн.
6В период, о котором упоминает Чапский (то есть жизнь его отца до революции), Минской губернией управляло целых восемь губернаторов: Александр Иванович Петров (1879–1886); Николай Николаевич Трубецкой (1886-1902); Александр Александрович Мусин-Пушкин (1902–1905); Павел Григорьевич Курлов (1905-1906); Яков Егорович Эрдели (1906-1912); Алексей Фёдорович Гирс (1912–1915); Андрей Гавриилович Чернявский (1915–1916) и Владимир Андреевич Друцкой-Соколинский (1916–1917).
7Сельскохозяйственное общество (полное название Минское сельскохозяйственное общество) — организация, объединяющая польское дворянство Минской губернии. Общество было создано по образцу появившегося в 1858 году Сельскохозяйственного общества в Польском Королевстве. Первая попытка регистрации общества в 1859 году не удалась, поскольку власти губернии не выразили согласия на функционирование такой организации. Лишь в 1876 г., по инициативе товарища министра внутренних дел того времени Льва Савича Макова, удалось создать легально действующую организацию. Минское сельскохозяйственное общество должно было быть, по проекту Макова, центром русификации минских земель. Вначале в него могли вступать только русские землевладельцы. Лишь в 1878 г. В Минское сельскохозяйственное общество вступило польское дворянство, в том числе Эдвард Войниллович. Номинально президентом общества значился до 1902 г. минский губернатор — князь Трубецкой. В этот период на самом деле делами общества занимался вице-президент, которым с 1888 г. был Войниллович, ставший позднее также президентом общества. Общество перестало существовать в 1921 г. в связи с постановлениями Рижского мира, по которым Польша отдавала Минск советской России. Более подробно о деятельности Минского сельскохозяйственного общества см. D. Szpoper, Edward Woyniłłowicz i Mińskie Towarzystwo Rolnicze — przyczynek do dziejów polskiej myśli politycznej w Cesarstwie Rosyjskim do 1914 roku, „Studia Iuridica Toruniensia” vol. 5 (2009), s. 22-41.
8Отец Юзефа Чапского — Ежи Чапский — был президентом не Минского сельскохозяйственного общества, а Союза землевладельцев Минской губернии, который был основан (вероятно) в 1915 г. Возможно, Ежи Чапский был вице-председателем Общества во время правления Эдварда Войнилловича.
9Станислав Бжозовский (1878–1911) — польский литературный критик, философ, писатель, публицист. Его главные, самые известные книги это «Легенда “Молодой Польши”» (первое издание — 1909 г.) и «Идеи» (первое издание — 1910 г.).
10Тадеуш Рейтан (1742–1780) — сеймовый посол, в 1773 г. воспротивился разделу Речипосполитой и, блокируя выход, лег в дверях Сеймового зала в Варшавском замке.
11Чапский имеет в виду фрагмент из книги Станислава Бжозовского «Легенда “Молодой Польши”», который звучит так: «В случае атаки на беззаботность, легкомыслие, лень, немедленно вызывали грустных кровавых призраков: призрак Рейтана охранял вход во все польские кладовые, стоял у порога каждой национальной альковы». Войцех Карпиньский вспоминал, что в 1917 г. Чапский был в Кракове и там, в приемной дантиста, нашел книгу Бжозовского. Она произвела на него большое впечатление, он воспринял ее как адресованное «лично ему письмо». См. Chuligan literacki — Józef Czapski 10 [телефизионная программа], Telewizja Polska S.A., 2016.
12Юзефа Тун-Гогенштейн (1867–1903). Род Тун-Гогенштейнов, первые упоминания о котором относятся к XII веку, имел чешско-австрийские корни и происходил из Тироля.
13Битва на Белой горе, которая состоялась 8 ноября 1620 г., считается одним из важнейших событий в истории Чехии. Поражение протестантских чешских сил в ходе Тридцатилетней войны с католическими Габсбургами окончательно положило конец чешской независимости, отдав страну в руки австрийской монархии.
14Полностью немка (нем.)
15Императором Австро-Венгерской империи был в это время Фрац Иосиф I, чье правление было одним из самых долгих в мировой истории.
16В другом интервью Чапский говорил: «Мы хотели ехать во Львов, у нас был кузин, такой Франусь Чапский, который во Львове учился». См. J. Czapski, Dzienniki, wspomnienia, relacje, oprac. Joanna Pollakówna, [Oficyna Literacka]. Kraków 1986, s. 156.
17На территории автономной Галиции действовало четыре высших учебных заведения: Ягеллонский университет, Львовский университет, Сельскохозяйственная академия в Дублянах, И Львовский политехнический институт.
18Учителем Юзефа Чапского с 1905 года был Вацлав Ивановский.
19Юзеф Чапский многократно в разных высказываниях и интервью называл разные даты своего первого приезда в Россию. На самом деле в Петербург он приехал осенью 1910 г.
20Мария Дорота Леопольдина Гуттен-Чапская (1895–1981), старшая сестра Юзефа Чапского, историк литературы, эссеист, автор воспоминаний. Детство провела в семейной резиденции Чапских в Прилуках, в 1918 году вместе с Юзефом Чапским выехала на короткий период в Петербург. После того как Польша получила независимость Мария отправилась в Варшаву, чтобы в университете изучать польский язык и литературу. В Кракове в Ягеллонском университете защитила диссертацию на тему религиозной полемики в период Реформации в Польше. Позднее ее научные интересы сосредоточились в основном на творчестве польских романтиков, главным образом — Адама Мицкевича. Во время Второй мировой войны Мария сотрудничала с польской организацией «Жегота», которая помогала евреям в оккупированной Польше. После войны она эмигрировала в Париж, где, вместе с братом до конца сороковых жила в «доме “Культуры”». С ранних лет она была увлеченным биографом своей семьи и старалась сохранить память о роде Чапских. Ее эссе и воспоминания — бесценный источник информации.
2112-я петербургская восьмиклассная гимназия располагалось во флигеле доходного дома при Невском проспекте,68. Чапский записался в шестой класс вместе с братом 18/31 августа 1912 г. Гимназия была государственной, но Чапский вместе с братом платили за обучение. См. http://www.jozefczapski.pl/20-10-2017-spacer-po-petersburgu/ [электронный ресурс: 22.09.2018]. T. Kosinowa, Spacerownik po Petersburgu śladami Józefa Czapskiego [в печати, статья появится в ближайшем номере журнала «Контексты»].
22В 1912-1913 гг., то есть в период, когда в гимназии учился Чапский, директором был историк Константин Алексеевич Иванов (1858–1919). См. T. Kosinowa, Spacerownik...
23Станислав Копаньский (1895–1976) — генерал дивизии Войска Польского. Воспитывался в Петербурге, во время Первой мировой войны служил в русской армии. После войны служил в польской армии, принимал участие в польско-большевистской войне, в сентябрьском наступлении, а также командовал польскими подразделениями в Польских вооруженных силах на Западе. После смерти генерала Сикорского исполнял обязанности шефа штаба Главнокомандующего.
24Станислав Гедеон Чапский — род. 10 октября 1898 г. в Праге, умер 15 июня 1959 г. в Буэнос-Айресе — младший брат Юзефа Чапского. Учился в Петербурге, во время войны поступил в артиллерийскую школу, которую, однако, не закончил, и отправился на войну, поступив в российскую армию в качестве рядового. В 1917 г. он записался в 1-й полк креховецких уланов, вновь как рядовой. После демобилизации вернулся домой, но после того как Польша получила независимость, отправился служить в польскую армию.
25Чапский сдал выпускные экзамены и закончил гимназию 28 апреля 1915 г. T. Kosinowa, Spacerownik...
26Палены — русско-немецкий баронский род, происходящий из Курляндии и внесенный в дворянские матрикулы всех трех Прибалтийских губерний. Первые упоминания о представителях этого рода относятся к XV в. Многие знатные члены этого рода занимали высокие военные должности, например, Петр Пален (1745–1826) — генерал кавалерии, участник заговора против Павла I; Петр Пален (1778–1866) — генерал, участник Отечественной войны 1812 г.; Алексей Пален (1874–1938) — генерал лейтенант, участник белогвардейского движения во время Гражданской войны. Кроме того, известными представителями этого рода были Федор Пален (1780–1863) — посол России в США, Бразилии и Баварии и Эммануил Пален (1882–1952) — немецкий астроном, именем которого назван один из кратеров на Луне.
27Чичерины — русский аристократический род, берущий начало от Афанасия Чичерина, придворного Софии Палеолог в 1472 г. В роду Чичериных были как высокие рангом чиновники, так и военные. Период расцвета рода приходится на XVI и XVII века. К этому роду принадлежали: Петр Чичерин (1778–1848) — генерал кавалерии, участник Отечественной войны 1812 г.; Борис Чичерин (1828–1904) — российский юрист, историк, философ и писатель; а также Георгий Чичерин (1872–1936) — советский дипломат и министр.
28Мейендорфы — происходящий со Швеции и с территорий прибалтийских государств род немецко-русских баронов. Первые упоминания о нем встречаются в XV в. Вначале главной ветвью была шведская линия Мейендорфов, которая, однако, в XIX в. прервалась. Многочисленные члены рода служили в офицерских чинах в Швеции и балтийских государств в XVII – XVIII вв. После того, как Россия в 1721 г. заняла шведские Инфлянты, род Мейендорфов оказался одним из самых влиятельных аристократических семейств на этой территории. Наиболее известные члены рода — это Фабиан Мейендорф фон Искуль (1677–1731) — поручик шведской армии; Георг Иоганн Мейендорф (1718–1771) — губернатор Инфлянт, находящихся во владении России; Петр Мейендорф (1796-1863) — дипломат, посол России в Австрии; Феликс Мейендорф (1834–1871) — дипломат, секретарь посольства в Вюртенберге, потом — в Риме, занимал должность поверенного в делах в Саксонском княжестве и в Бадене; Александр Мейендорф (1868–1964) — политик, избирался в Государственную Думу.
29Николай Бибиков (1842–1923) — генерал кавалерии русской армии, в 1892-1906 гг. президент Варшавы. Отец двух дочерей: Марии (р. 1877) и Ксении (р. 1895), и двух сыновей: Валериана (р.1891) и Ильи (р.1899). Его дом располагался по адресу ул. Троицкая, 36 (в настоящее время — ул. Рубинштейна, 36).2
30 В другом интервью Чапский говорил так: «Было важно, что мы жили тогда в доме Бибиковых. Я это понял спустя сорок лет. Бибиков был ужасный сукин сын, который притеснял поляков. Я тогда этого не знал и безумно любил его внучку. Любовь моей молодости». См. J. Czapski, Świat w moich oczach. Rozmowy przeprowadził Piotr Kłoczowski, Ząbki 2001, s. 12.
31Юзеф Чапский поступил на юридический факультет Петербургского университета в июне 1915 г. и учился там до мая 1916 г. [электронный ресурс]: http://www.jozefczapski.pl/20-10-2017-spacer-po-petersburgu/ (дата обращения: 21.9.2018). Об этом времени он потом вспоминал так: «В течение года я изучал юриспруденцию, это было тогда, когда война заканчивалась и уже начиналась революция. Это было как бы продолжение школьного времени, чтобы меня сразу не отослали на фронт. Я тогда очень увлекался музыкой, до такой степени, что во время экзаменов на аттестат зрелости целыми часами играл на фортепьяно. Я также думал, что, может быть, буду исполнителем-виртуозом или что-то такое, потому что меня тогда интересовала исключительно музыка. […] Однако, когда была революция, мы же все потеряли, я потерял мое фортепьяно, — на самом деле не мое лично, но все равно это было мое фортепьяно. Так что без фортепьяно я уже не мог полностью отдаваться музыке». См. Józef Czapski — świadek historii…
32Статский советник — согласно учреждённой Петром I табели о рангах один из самых высоких чинов в царской России. Условием поступления в Пажеский корпус было то, чтобы непосредственный предок кандидата занимал соответственно высокую должность в администрации Российской империи. Дед Юзефа Чапского, Эмерик Гуттен-Чапский, исполнял обязанности тайного советника в 1863-1864 гг., это был третий чин по статскому ведомству из четырнадцати, предусмотренных табелем о рангах.
33Александр Мейендорф (1869–1964) — российский аристократ, юрист и политик. До 1905 г. вел активную преподавательскую деятельность: был доцентом Императорского университета Санкт-Петербурга, а также инспектором и преподавателем Санкт-Петербургской юридической школы. С 1907 г. Избирался в Думу 3-го и 4-го созыва. Работал в Министерстве образования. В 1918 г. эмигрировал из России в Великобританию, где, благодаря рекомендации Джеймса Бьюкенена, стал профессором Лондонской экономической школы и преподавал сельскохозяйственную экономику Восточной Европы. Умер в русском доме престарелых в Лондоне. Александр Мейендорф был двоюродным братом бабушки Юзефа Чапского Елизаветы Мейендорф-Чапской.
34С 1916 дo 1917 года Пажеский корпус возглавлял Александр Николаевич Фену (р. 18 февраля 1853 г. в Петербурге, умер 4 сентября 1954г. в Порвоо), который, однако, не имел генеральского чина, был полковником.
35Начиная с 1916 г. в Россию приезжают немецкие и австро-венгерские медсестры под эгидой Красного Креста, чтобы помочь русскому медицинскому персоналу заботиться о раненных. Во главе одной из таких делегаций стояла Кунегунда фон Крой-Дюльмен (1864–1931), дочь князя Александра Густава Крой и Елизаветы фон Вестфален цу Фюрстенберг. Она была двоюродной сестрой Александра фон Бекендорфа, состоявшего в родственных отношениях с Юзефом Чапским. См. Gender and War in Twentieth-Century Eastern Europe, red. Maria Bucur, Bloomington 2006, s. 37.
36В другом интервью Чапский говорил: «А та австрийская княгиня была подругой сестры моей матери [смех] княжны Таксис, и просто привезла от нее письмо. Эта моя старая тетя хотела через нее узнать, как у меня дела. См. J. Czapski, Świat…, s. 25.
37В другом интервью Чапский говорил: «Я помню еще эту дикую эйфорию радости, которую видел в Петербурге. Я вышел с коллегой, который просто сломал себе ногу, или вывихнул, не на фронте, просто был в госпитале и ходил на костылях. Мы направлялись в Межово, к Лубеньским. Каждый второй человек на улице подходил к нам, чтобы нас проводить, чтобы завезти дорожкой, потому что мы герои, в мундирах, один вообще на костылях, наверное, тяжело ранен. Это было единение с армией, это была эйфория братства. Я больше никогда такой эйфории не чувствовал». J. Czapski, Dzienniki, wspomnienia, relacje…, s. 164.
38Ираклий Церетели (1881–1959) — грузинский аристократ, русско-грузинский политический деятель, член Социал-демократической рабочей партии, меньшевик. С 1907 г. избирался в Думу. После февральской революции — министр почты и телеграфа в кабинете Георгия Львова и Александра Керенского. После большевистского переворота покинул Россию.
39Александр Меллер-Закомельский (1898–1977) — выходец из немецко-российского аристократического рода, вместе с Юзефом Чапским служил в Пажеском корпусе. После большевистской революции — сторонник белых, в эмиграции — фашистский деятель и публицист.
40Владимир Меллер-Закомельский (1863–1920) — политический деятель и политик, выпускник Пажеского корпуса, член «Союза 17 октября» и «Прогрессивного блока», националист и сторонник конституционной монархии, после большевистского переворота покинул Россию.
41Николай Меллер-Закомельский (1813–1887) — российский генерал, ответственный за подавление венгерского восстания 1848-1849 гг. и январского восстания 1863 г. в Польше.
42Князь Георгий Львов (1861–1925) — российский либеральный политик, член кадетской партии, юрист. С 1906 г. избирался в Думу. После февральской революции занимает пост премьера Временного правительства. Инициатор введения либеральных законов в российское законодательство. В начале июля 1917 г. Львов подает в отставку, а его место занимает Александр Керенский.
43Бехштейн — марка фортепьяно, название которой происходит от производящей фортепьяно фабрики, которая в свою очередь получила название от фамилии основателя Карла Бехштейна (1826–1900). Филиал фирмы «Бехштейн» активно действовал в Петербурге.
44Здесь речь идет об организованных большевиками демонстрациях на улицах Петербурга, которые состоялись между 4(17) и 6(19) июля 1917 r. Демонстрации стали оружием, при помощи которого большевики пытались взять власть в свои руки, что предотвратила армия, оставшаяся верной Временному правительству.
45Чапский имеет ввиду Петра Мейендорфа (1796–1863 r.) — российского дипломата, который в 1839–1851 гг. был чрезвычайным послом царя в Пруссии, а с 1850 г. до 1854 г. — послом в Австрии. Чапский комментирует попытку Адама Чарторыйского получить поддержку короля Пруссии Фридерика Вильгельма IV в вопросе польско-французско-прусского союза против России, которую Чарторыйский предпринял в 1848 г. Активную агитацию против Чарторыйскому вел тогда в Берлине именно Петр Мейедорф, не допустивший даже до встречи Чарторыйского с прусским королем. Усилия Мейендорфа увенчались успехом, и Пруссия еще некоторое время оставалась членом Священного союза. См. M.K. Dziewanowski, Wiosna Ludów w Hotelu Lambert, „Kultura” 1947/01, s. 18-23.
46Адам Чарторыйский (1770–1861) — польский политик и государственный деятель, возглавлял консервативное крыло польской эмиграции, поддерживал антироссийскую политику западноевропейских держав, противоправительственные революционные и национально-освободительные движения, рассчитывая при их успехе на восстановление Польши. Во время ноябрьского восстания 1830 г. был председателем Национального правительства. С подавлением восстания эмигрировал. Его парижский дом (особняк Ламбер) стал штаб-квартирой патриотически настроенной польской эмиграции.
47Отто фон Бисмарк лично знал Петра Мейендорфа и весьма лестно о нем отзывался. Он, например, говорил: „Барон фон Мейедорф — это для меня самое симпатичное явление среди старшего поколения политиков, раньше он был послом в Берлине, и образованием и изысканностью манер принадлежал скорее Александровской эпохе, во время французской войны, в которой он принимал участие, благодаря уму и отваге из младшего офицера авансировал в государственные мужи, чьи слова для императора Николая особо весомы были». Цит. по: M. Kopczyński, „Absolutyzm” versus „polonizm” Bismarck, panslawizm a powstanie styczniowe, „Historia i Polityka” nr 10 (17)/2013, s. 45-74.
48Женой Петра Мейендорфа была Софья Буоль фон Шауенштейн (1800–1868).
49Егор Егорович Стааль (Georg Friedrich Karl von Staal, 1821–1907) — видный российский дипломат в Турции, Венгрии, Греции и немецких государствах. С 1884 по 1902 гг. — посол в Великобритании. В 1866 г. женился на Софье Горчаковой (1835—1917). Софья Горчакова была сестрой матери Александра Мейендорфа, Ольги Мейендорф (1838–1926).
50Чапский имеет в виду Алексея Брюсова — генерала кавалерии, который с 1 по 19 июля координировал так называемое «наступление Керенского» — последнее наступление русских войск во время Первой мировой войны. После того как наступление провалилось генерал потерял свой пост и стал членом Временного правительства. После большевистской революции он отказался поддержать белых, с 1919 г. служил в Красной армии.
51Роман Розен (1847–1921) — немецко-российский аристократ, дипломат. В 1897–1898 гг. — российский посол в Японии, в 1899 г. — посол в Королевстве Баварии, в 1900–1903 гг. — российский посол в Греции. В 1903 г. его вновь назначили послом в Японию, где он прилагал огромные усилия, чтобы предотвратить русско-японскую войну 1905 г. С 1905 г. по 1911 г. — российский посол в Соединенных Штатах. В 1911 г. он вернулся в Петербург, где стал членом Государственного совета Российской империи. После февральской революции отошел от государственных дел, в конце 1918 г. эмигрировал в Швецию. Однако, он никогда не был российским послом в этом государстве.
52Варвара Мейендорф (1859–1946) — грузинская княжна, дочь последнего владетельного князя Абхазии князя Михаила Шервашидзе. С 1889 по 1897 г. была замужем за Николаем Чулукидзе (1868–?). В 1907 г. вышла замуж за Александра Мейендорфа.
53Фр. Ты не осознаешь, сколько людей должно было пострадать, чтобы этот закон был принят. В другом интервью Чапский цитировал немного другой вариант этой фразы: Tu ne sais pas combien de gens et combien de générations ont souffert pour ça — (фр.) Ты не отдаешь себе отчет, сколько людей и поколений страдало за это» См. J. Czapski, Dzienniki, wspomnienia, relacje…, s. 166. В беседе с Петром Клочовским этот фрагмент звучит так: «А он смотрит на меня строго и говорит: «Знаешь ли ты, чего стоило принятие этих прав? Что за это люди шли в Сибирь, люди страдали? Сколько крови пролилось?». А я говорю: «Но дядя, но это уже в прошлом!». А для него это было то, за что он боролся. См. J. Czapski, Świat…, s. 26.
54Сэр Джордж Уильям Бьюкенен (1854–1924) — британский дипломат, посол Великобритании в России в 1910–1917 гг. После большевистской революции Великобритания ликвидировала свое посольство с России и не присылала послов до 1924 г.
55«Histoire de la Révolution française» (История Французской революции) — изданная в 1823–1827 гг. десятитомная история французской революции Адольфа Тьера, которая неоднократно переиздавалась, в том числе в сокращенных версиях.
56Александр Мильеран (1859–1943) — французский политик социалистического толка, премьер Франции в 1920 г. и президент Франции с 1920 по 1924 г. Никогда не написал никакой книги о Французской революции.
57Луи Адольф Тьер (1797–1877) — французский политический деятель и историк, двукратный (в 1836 г. и 1840 г.) премьер-министр Франции, президент французской Третьей республики (в период с 1871 до 1873). Автор популярных исторических трудов на тему Французской революции («Histoire de la Révolution française», 1823–1827, 10 томов) и правления Наполеона во Франции («Histoire du consulat et de l'empire», 1845-1862, 20 томов). Чапский может иметь ввиду участие Тьера как президента Франции в подавлении Парижской коммуны в 1871 г., когда армия, исполняя приказы Тьера, эффективно навела порядок в охваченном революцией городе.
58В другом интервью Чапский говорил: «И кажется, он единственный из послов Думы, кто ходил на этот великий съезд, решавший судьбы мира, где были все коммунисты, большевики и либералы тоже. И дядя Мейендорф говорил, что уровень думы и уровень этого конгресса — это были небо и земля. В Думе половину составляли неграмотные крестьяне или что-то такое, а там была интеллигенция самого высокого класса, и русская, и западная. Он с огромным интересом все это слушал, потому что был очень умен». См. J. Czapski, Świat…, s. 23.
59Юзеф Чапский вступил в созданный в июле 1917 г. 1-й Полк креховецких уланов (название происходит от названия местности, где полк одержал первую победу). Этим польским полком во время Первой мировой войны, с июля 1917 по май 1918 г. командовал Болеслав Мосцицкий. Полк входил в состав 1-го Польского корпуса в России. Корпус был сформирован 24 июля 1917 г., а с 6 августа 1917 г. командовал корпусом Юзеф Довбор-Мусницкий. Первоначально корпус должен был сражаться на стороне Российской империи против немцев, однако захват власти большевиками перечеркнул эти планы. В 1918 г. корпус принимал участие в сражениях с Красной армией, в том числе в сражении под Бобруйском на переломе февраля-марта. В мае, после заключения мирного договора между немцами и большевиками, немецкие войска разоружили корпус. Польские солдаты вместе с командиром корпуса Довбор-Мусницким могли вернуться в Варшаву, что большинство из них и сделало. В разговорной речи солдат 1-го Польского корпуса называли по фамилии командира «довборчиками».
60Юзеф Довбор-Мусницкий (1867–1937) — солдат и офицер Российской армии, после того, как Польша получила независимость — офицер польской армии. Во время Первой мировой войны командовал российскими войсками на немецком и австрийском фронтах. После февральской революции командовал 1-м польским корпусом. После большевистского переворота сражался против Красной армии, в конечном счете немецкие войска вынудили корпус сложить оружие в 1918 г.
61Чапский также говорил: «Когда началась революция, то одновременно провозглашена была независимая от России Польша. Так что мы уже собирались ехать в Польшу, но Польша тогда еще была занята немцами. Ну и тогда мы все сгруппировались, все бежавшие от революции поляки выходили из полков и бежали под Минск… […] Там формировалась польская армия, когда еще границ Польши не было. И я туда тоже поехал и там поступил в армию, а поскольку я был пламенный пацифист, с глубочайшим убеждением, что после такой страшной войны никто уже стрелять не будет… См. Józef Czapski — świadek historii…
62Зигмунт Подгорский, псевдоним «Заза» (1891–1960) — солдат Российской армии, после того, как Польша получила независимость — офицер польской армии. В Первой мировой войне сражался на австрийском фронте. В 1917 г. командовал эскадроном в 1-м уланском полку, входившем в состав 1-го Польского корпуса в России. Генерал бригады с 1938 r.
63Бронислав Ромер (1891–1918) — солдат и офицер Российской армии, позднее — офицер 1-го Польского корпуса в России, командующий 3-го эскадрона 1-го уланского полка. В Первой мировой войне сражался на немецком фронте. После того как в мае 1918 г. корпус распустили, не вернулся в Польшу, возглавил конспирационное движение, организовывавшее транспортировку польских солдат в Мурманск. Был схвачен и расстрелян большевиками в сентябре 1918 г.
64Чапский также говорил: «Наивность, с которой мы тогда… Я ведь не один, мы с друзьями верили, что приходит новый, прекрасный мир, где армия уже не будет нужна». См. Józef Czapski — świadek historii…
65У Антония Эвстахия Марыльского-Лущевского и Ванды Крупек-Козаковской было четыре сына: самый старший — Войцех Марьян (р. 1891), далее — Ян Павел (р. 1893), Антоний Юзеф (р. 1894) и Эдвард (р. 1897). Мария Чапская писала в своих воспоминаниях, что Юзеф познакомился в армии только с двумя братьями Марыльскими — с Антонием и Эдвардом. См. M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 361. Согласно другим источникам в армии Юзеф Чапский встретил трех братьев Марыльских — Яна Павла, Антония Юзефа и Эдварда. [электронный ресурс] http://www.jozefczapski.pl/jacek-moskwa-antoni-marylski-i-laski/ (дата обращения: 11.9.2018).
66Антоний Юзеф Марыльский-Лущевский (1894–1973) — польский аристократ, помещик, общественный деятель, католический священник. Участвовал в Первой мировой войне в качестве рядового в армии Российской империи, во время войны учился в Императорской кавалерийской школе. После создания в 1917 г. 1-го Польского корпуса в России вступил в его ряды, в 1-й полк креховецких уланов, в эскадрон ротмистра Казимежа Залевского. Вместе с братом Эдвардом и Юзефом Чапским покинул армию и в 1918 г. отправился в Петербург. Позднее принимал активное участие в создании и управлении католического центра для незрячих в деревне Ляски. Учился в Польше и заграницей, стал президентом Общества опеки над незрячими. Лишь в возрасте 77 лет был рукоположен в священники.
67Мария Чапская так описывает это происшествие: «По дороге из Минска в Бобруйск, в деревне Турин на охранявший обозы третий эскадрон под командованием ротмистра Ромера напал отдел Красной армии и мужиков из соседних деревень. В этом сражении погибли два полковых товарища Сузин и Новацкий. Настроение в полку сразу же изменилось, мстительная ненависть по отношению к нападавшим охватила уланов. В деревне, через которую они проезжали, Юзеф заметил высокого мужика в наброшенной на плечи шинели (видимо, одного из массово сбегавших с фронта дезертиров) и отметил его мрачный взгляд: красивые кони, копья, пушки, вооружение — польская армия, защитница помещичьей земли, которую большевики обещали мужикам… И вот происходит встреча высокого мужика с одним из уланов, который после короткого обмена репликами врезал мужику по лицу, сел на коня и поскакал дальше». См. M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 362.
68То есть к ротмистру Казимежу Закшевскому. См. M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 362.
69Мария Чапская так описывает тот эпизод: «Ротмистр Закшевский после продолжительного молчания заметил: „Стало быть вы хотите создать новую жизнь по новым принципам…”, и минуту спустя добавил: „Я в вашем возрасте тоже хотел вырваться и тоже начать новую жизнь”». См. M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 362-363.
70Болеслав Мосцицкий (1877–1918) — солдат и офицер российской армии, полковник кавалерии, участник русско-японской и Первой мировой войны. Командующий 1-го уланского полка в 1-м Польском корпусе в России. Погиб в окрестностях Лунинца по дороге в Варшаву от рук большевиков и местных мужиков.
71Мария Чапская так пересказывает слова Мосцицкого: «Встреча с командующим полка полковником Мосцицким состоялась на улице в Бобруйске. Полковник принял их соответственно сурово, слышать не хотел ни о какой пацифисткой идеологии и обещал, что сделает все возможное, чтобы они не смогли вернуться в независимую Польшу. „Вы надели мундиры, когда было спокойно, бежите, как только запахло войной. Я считаю вас обычными трусами! Убирайтесь отсюда!”» См. M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 363.
72Каролина (Карла) Мария Гуттен-Чапская родилась 13 мая 1891 г. в Прилуках, умерла 5 июня в деревне Ляски. Старшая сестра Юзефа и Марии Чапских.
73Старок, шутливое определение Пинщины, т.е. части Полесья. Пинск находился в 300 км от дворца Чапских в Прилуках.
74Подробнее о Комитете помощи польской армии Мария Чапская пишет в: M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 364.
75Скорее всего, в этот период Чапский жил в доме Вильгельма Кароля Клайбера (1862–1939), петербургского аристократа, дом которого стоял при ул. Казначейской, 9. T. Kosinowa, Spacerownik... Косинова указывает на то, что в воспоминания Марии Чапской, которая писала о хозяевах «по фамилии Клавиры», скорее всего, закралась ошибка. (M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 368).
76Немецкие войска заняли Минск 21 февраля 1918 г.
77Чапский имеет ввиду Розу Марию Гуттен-Чапскую, бывшую самым младшим ребенком в семье (1901–1986).
78Сарты — общее наименование части населения Средней Азии в XV—XIX веках. Мария Чапская писала о сартах: «В военные 1916 или 1917 годы на лесные работы привезли из Средней Азии полудиких монголов. Их называли сарты. Платили ли им за работу? На какие средства они существовали? Где жили? Чем жили? Я не знаю! Мы видели их издалека, полуголых, работающих на вырубке леса, говорили, что они едят лягушек и ящериц, наверное, с голоду, жили они в шалашах… Немцы распорядились немедленно эвакуировать этот ненадежный элемент. Их сгоняли на железнодорожные станции, загоняли в вагоны для перевозки скота, подвозили к Днепру и перебрасывали через реку». M. Czapska, Europa w rodzinie. Czas odmieniony, Kraków 2014, s. 366. В другом интервью Чапский рассказывал так: «Из Минска немцы высылали за Днепр все ненужное население. Там была масса каких-то монголов, китайцев, которые вырубали леса. Вот всех этих монголов, подозрительных большевиков, загоняли в вагоны для перевозки скота или какие-то другие» J. Czapski, Dzienniki, wspomnienia, relacje, s. 179.
79Михаил Шервашидзе (1806–1866) — независимый князь Абхазии, правивший в 1822–1864 гг. Во время Крымской войны (1853–1855) Абхазию заняли турки, а Михаил согласился занять сторону султана в конфликте с Россией. Это стало основанием для позднейшего вторжения России в 1864 г. Михаила изгнали из Абхазии, а княжество включили в состав Российской империи.
80Михаил Шервашидзе умер в Воронеже, не в Тамбове.
81Первым мужем тети Чапского Варвары Шервашидзе был Николай Чулукидзе
82Фр. «Не напоминай мне, что существуют страдания, которое высыхают». Мария Чапская так цитирует эту фразу «Не говори об этом, есть страдания, которые иссушают душу». (il y a des souffrances qui dessèchent l’âme), см. M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 376.
83Кароль Ярошинский (1878–1929) — польский предприниматель и филантроп. Выходец из подольской аристократической семьи, один из самых богатых предпринимателей Российской империи во втором десятилетии XX в. Владелец нескольких десятков сахарных фабрик, нефтеперерабатывающих заводов, шахт, лесов и банков. Владелец двух дворцов в Санкт-Петербурге: на ул. Морской, 52 и на Каменном острове.
84Иван Манасевич-Мануилов (1869/1871–1918) — русский журналист, связанный главным образом с газетой «Новое время», агент царской охранки. В девяностых был завербован тайной полицией и выслан во Францию, потом в Италию. В 1899–1902 гг. Был чиновником по особым поручениям в Риме, его заданием была слежка за действиями Ватикана в униатском вопросе. В 1905 г. он активно действует в Японии, стараясь предотвратить японско-русский военный конфликт. Между 1906 и 1916 г. не занимал никакой государственной должности. С февраля 1916 г. был чиновником в канцелярии председателя Совета министров, где «прославился» участием в различных финансовых махинациях. В конце 1916 г. его обвинили в коррупции и растратах, однако, в следующем году сняли с него все обвинения. После большевистской революции он пытался эмигрировать и был расстрелян при попытке пересечения границы.
85Мария Чапская пишет, что Ярошинский заинтересовался их деятельностью, см. M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 369.
86Алексей Белов (1867–1936) — русский интеллектуал, историк, царский чиновник и библиотекарь, член Российского библиографического общества. В 1910–1917 гг. был библиотекарем Государственной думы. Был инициатором реформ в парламентской библиотеке по образцу западных библиотек. После большевистской революции он по-прежнему работал в государственных библиотеках и активно участвовал в советских библиографических инициативах. Чапский в одном из интервью говорил, что это он познакомил Белова с Ярошинским. См. J. Czapski, Dzienniki, wspomnienia, relacje…, s. 183.
87Мария Чапская так описывает этот эпизод: «Господин Белов в книжных магазинах и на распродажах скупал соответствующие книги, Юзек ходил и носил эти книги в специальное, снятое под библиотеку помещение. Я с помощью Юзека писала карточки для каталога». См. M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 372.
88Антоний Марыльский работал в этот период ночным сторожем в доме Клайбера и отказывался от любой другой работы.
89Мария Чапская пишет, что именно Александр Мейендорф посоветовал Чапскому обратиться с этим делом к Чичерину, и что сама она не принимала участия в этом деле. См. M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 370.
90Чапский использует в этом месте несколько искаженный геологический термин «tensja», означающий напряжение земной коры в процессе ее растяжения.
91Первая мировая война на восточном фронте закончилась подписанием мирного договора в Бресте. Договор 3 марта 1918 г. подписали Германия, Австро-Венгрия и Советская Россия.
92Януш Корчак — род. 22 июля 1878/79 г. в Варшаве, погиб в августе 1942 г. в Треблинке — польско-еврейский интеллектуал, писатель, педагог и врач. Чапские хотели познакомиться с Корчаком еще по дороге из Петербурга в Варшаву. Мария Чапская пишет, что они знали и ценили его литературные работы. По приезде Чапские нанесли ему визит, и он предложил показать им Дом сирот, которым он занимался. Таким образом началась долгая, продолжавшаяся все межвоенное двадцатилетие, дружба и сотрудничество Марии Чапской с Янушем Корчаком.
93После смерти Болеслава Мосцицкого полком командовал Феликс Дзевицкий.
94Мария Чапская пересказывает это происшествие со слов своего брата так: «Дзевицкий меня потряс тем, что обращался ко мне «господин поручик» и сказал, что полностью мне доверяет». См. M. Czapska, Europa w rodzinie…, s. 401. Также сам Чапский в интервью, которое он дал Петру Клочовскому несколько иначе цитирует слова Дзевицкого: «Господин поручик, я доверяю вашим убеждениям, я знаю, что это не трусость. Я поговорю с моими офицерами». См. J. Czapski, Świat..., s. 37.
95Чапский также говорил: «По прошествии некоторого времени мне стало так тяжело, что я обратился к моему командиру полка полковнику Дзевульскому, к которому я испытываю огромное уважение и благодарность. Я сказал ему то же самое, что говорю теперь. Я сказал, что хотел бы служить Польше, но при одном условии — что не буду убивать. А он сказал, что подумает и спустя три дня вызвал меня к себе и сказал, чтобы я возвращался в большевистскую — уже тогда большевицкую — Россию искать наших товарищей, арестованных и якобы сидящих в петербургских тюрьмах. Я должен был поехать в Петербург, тогда это был уже Петроград, нашел их и попытался их выкупить, потому что тогда массово арестовывали людей, и очень многих удавалось выкупить, спасти благодаря взятке. Дали мне, помню, 14 тысяч керенок […] на взятки, чтобы вытащить моих друзей, армейских товарищей. Я считаю, что если я в жизни и сделал что-то отважное, то именно это — я не удрал, как все с России, но поехал в Россию как польский офицер, то есть кто-то кто для большевиков тогда был первейшим врагом. Я вновь отправился в Петербург». См. Józef Czapski — świadek historii…
96Мацей Стаженьский (дата и место рождения неизвестны, погиб 23 сентября 1918 г. в деревне Повеньце) — ротмистр 1-го уланского полка, по дороге в Мурманск, куда сопровождал Бронислава Ромера был схвачен и расстрелян большевиками.
97Уланы под командованием Бронислава Ромера отправились с миссией в Мурманск, а не в Архангельск. Однако оба эти города в 1918 г. были захвачены английско-французской армией. Польских солдат, присоединившихся к борьбе с большевиками в 1918–1919 гг., звали «мурманцами».
98Чапский также говорил: «Были также такие, что сказали, что оружия не сложат. Они хотели присоединится к стороне, сражающейся против немцев, то есть к французам. И был такой английско-французский военный центр, под Архангельском. И они хотели пробраться через всю Россию в Архангельск, а оттуда на кораблях, потому что там были английские или французские корабли, добраться до Франции. И все они пропали, я поехал искать именно их». См. Józef Czapski — świadek historii…