Новая Польша 12/2018

Выписки из культурной периодики

Сказать по правде, не очень-то мне хочется писать этот текст: довольно трудно расставаться с проектом, которому отдано девятнадцать лет, много сил и внимания. Но, как видно, всему есть свой предел, ничто не длится бесконечно, следует с этим примириться, что я и делаю не без чувства, что, отвечая за литературную часть журнала, я сумел представить — особенно если речь идет о польской поэзии — довольно богатую и разнообразную картину. А при возможности стремился в обзорах прессы обратить внимание на общественно-политический контекст, в котором польская литература развивается. Сопряжение этих двух пространств может показаться довольно рискованным, но оно иногда позволяет лучше понять и литературу, и мир, что в одном из очерков показывал Людвиг Фляшен, один из ближайших сотрудников легенды польского театра, Ежи Гротовского. Фляшен писал, что у Мастера было в обычае на сон грядущий читать сочинения мистиков, а утром — погрузиться в изучение свежих газет. Должен признаться, что подобная привычка мне близка: сосуществование таких двух видов активности — вкушения поэтического слова и сбора информации о мире, в котором мне довелось жить, — позволяет поддерживать определенного рода духовное равновесие, которое не дает слишком уж воспарить над землей, но одновременно не забывать о суверенной сфере ценностей, благодаря чему я могу оценивать действительность и не поддаваться манипуляциям умельцев в искусстве лишать человека права на самостоятельное суждение.
А в таких умельцах нехватки нет, особенно сейчас, когда человечество, как и нынешнее польское общество, разделилось на два противоборствующих лагеря и оба лагеря выставляют собственных бойцов пропагандистского фронта, формирующих мировоззрение своих приверженцев. Я же в цикле обзоров периодики, который вел в журнале с самого начала его существования, старался представить резоны различных, менявшихся за это время группировок, по мере возможности объективно, но не уклоняясь при этом от собственного комментария, поскольку не столь уж беспристрастен, чтобы не иметь своей собственной оценки: объективность не обязательно должна быть сочленена с беспристрастностью — довольно того, что я добросовестно представлял соображения всех участников публичного дискурса. Конечно же, не всех, сразу отметая любые крайности — как справа, так и слева.
Вот и сейчас. Стечение обстоятельств предопределило, что данный обзор мне приходится писать в дни празднования столетия обретения Польшей независимости после Первой мировой войны. Комментируя юбилей на страницах еженедельника «Сети» (№ 45/2018), Мацей Павлицкий пишет в статье «Вторая половина независимости»: «Празднование столетия независимости не проходит так, как нам мечталось. Политическое соперничество сменилось неприязнью, неприязнь — презрением, презрение — ненавистью. Над этим старательно трудятся газета презрения, немецкие медиа и прислужники, германские и российские агенты влияния на разных уровнях многих институций. И внутри национально-освободительного лагеря — конфликты, столкновения амбиций и жажда власти. В столетие независимости мы должны были объединиться хотя бы на минуту. Признать независимость общим благом. А мы — в таких раздорах, в каких, пожалуй, никогда еще не были».
Понятно? Не всем и не до конца. Надо это перевести с идеологического языка на человеческий. Вот объяснение терминов: «газета презрения» — это «Газета выборча», «немецкие медиа и прислужники» — это СМИ с иностранным капиталом, «германские и российские агенты влияния» — это журналисты и политики, находящиеся в оппозиции к правительству «Права и справедливости». А следующее предложение дает понять, что внутри лагеря власти сталкиваются разные фракции — автор, правда, не указывает кто с кем и против кого. Теперь можно читать дальше. Павлицкий быстро разбирается с угрозой со стороны Германии, которая при посредничестве Европейского союза «захватывает Европу» и одновременно «крепит альянс Фридриха и Екатерины», что означает: Германия с Россией нацеливаются на раздел Польши. Но не это для него самое страшное — вот что он пишет дальше: «Хуже с внутренней безопасностью. Гангрена сознания и сердца страшнее вламывающегося в дверь агрессора или потрошащего шкаф вора. Такой гангреной страдают миллионы поляков, и еще миллионам она угрожает. (…) Как пробудить в сердцах Польшу? Разве растущее размежевание укрепляет лагерь реформ и увеличивает шансы на оздоровление польского государства? Думаю, что нет. У оппозиции нет политических аргументов, нет программы. Но есть огромное желание затуманить картину действительности, исказить ее. Если посчитать, что на стороне нынешней власти 35% поляков, на стороне всей оппозиции также 35%, то остается еще 30%, которые решат, какой будет Польша следующих десятилетий. А у лагеря реформ нет каналов коммуникации с этими решающими 30% поляков, такие каналы не созданы. Это очень опасно».
На той же неделе на страницах «Политики» (№ 45/2018) появилась статья Рафала Калюкина «Независимость без единства»: «Должно было получиться громко, возвышенно и с плясками. На столетие независимости власть предержащие точили зубы уже давно. В результате получили в подарок от судьбы — редкую возможность возглавить народ в большом патриотическом хороводе. Сценарий празднования, однако, не впечатляет, не было даже попытки преодолеть штампы патриотического официоза. (...) Поражает также провинциализм празднества без участия серьезных гостей из-за рубежа. (…) А ко всему этому раскалывающее праздник политическое противостояние». Далее, говоря об исторической обусловленности современности, автор обращается к недавно изданной книге Ярослава Куиша «Конец поколений независимости»: «Исходный тезис Куиша таков: во взрослую жизнь вступает первое после более двухсот лет поколение, полностью сформированное свободной Польшей. То есть не отягощенное травмами предшественников, родившихся во времена „зависимости”. Эти травмы, по мнению автора, ранее не позволяли разумно распорядиться свободой. Продуцировали подсознательный страх, что свобода — это временное положение. Злой рок поджидает: рано или поздно — очередной крах и утрата собственного государства. Отсюда невроз польской политики, ее навязчивое лавирование между „идолопоклонническим патриотизмом” и „национальным мазохизмом”. А также моральный абсолютизм, подозрительность, инструментальное отношение к закону, понимаемому как источник лишних проблем. (…) Так что первое поколение независимости должно давать надежду, что поляки „обживутся” наконец в собственном государстве, обустраивая его в соответствии с реальными потребностями. По мнению автора, особо серьезные вызовы стоят перед либералами, которым по определению должно быть чуждо подчинение исторической детерминации. „В XXI веке истинная нормальность должна основываться на убеждении, что польское государство не исчезнет”. И вот здесь как раз появляются сомнения. Еще несколько лет назад — вспомним хотя бы Леха Качинского на митинге в Тбилиси — именно правые предостерегали, что польская государственность под угрозой. Но это кончилось. Сегодня значительно худшая международная конъюнктура как-то уже не тревожит сон политиков и избирателей ПИС. Идол „суверенности” успешно приструнил реалистическое мышление о нашей безопасности. Его заменила повсеместная, не позволяющая серьезно размышлять о нашем историческом опыте героизация польской истории, на которую особенно податливо, по очевидным причинам, поколение независимости. От убеждения, что „польское государство не исчезнет”, один шаг до мышления, что нам „любое море по колено”, своеволия, политической безответственности, безалаберности, за что мы много раз в нашей истории платили высокую цену. Чуждые зрелой рефлексии, низведенные до уровня патриотического балаганчика официозные церемонии Праздника Независимости — это просто упущенный шанс».
Политическое противостояние, о котором пишет Калюкин, или «раздоры», как это называет Павлицкий, возможно, коренятся в языковых манипуляциях, описанных Марцином Матчаком в статье «Конфликт языков» на страницах «Тыгодника повшехного» (№ 47/2018): «Если два человека или две группы людей используют одни и те же слова в разном или даже противоположном значении, то коммуникация становится невозможной (…) То, что плохо, и то, что хорошо, меняются местами, хотя слова те же самые. Этот процесс коснулся таких фундаментальных для общества слов, как „польскость” или „христианство”. Для одних „польскость” — это изоляция от мира, для других — открытость. Для одних — прошлое, для других — будущее. «Христианин» для части поляков — защитник веры, родом из крестовых походов, видящий в беженцах захватчиков. Для других христианин — это человек, идентифицирующий себя с Добрым самаритянином, заботливо-отзывчивый к страданиям других, пусть даже чужих ему. (…) В узком смысле, поляки произносят идентичные слова. Но эти слова означают нечто противоположное. Такие слова, как „польскость” и „христианство” употребляются в разных значениях, потому что те, кто их употребляет, по-своему понимают и описывают общность, которую создают. Проблема в том, что любая дефиниция подразумевает исключение неугодных. Если польскость — это изоляция от мира, то из польскости исключаются те, кто открыт. Но и наоборот: если польскость — это открытость миру, в ней, похоже, нет места закрытым. (…) Мы пользуемся языком методом проб и ошибок. Задача в том, чтобы то, как мы теперь называем действительность, было повторением правильных названий в прошлом. А чтобы так было, мы должны знать, какое положение дел данное слово традиционно описывало, и какими оказывались последствия. Мы должны анализировать традиции языка. Именно поэтому каждый, кто хочет заново дефинировать действительность, сталкивается с проблемой, то есть традицией, которая его ограничивает. Не без причин любой авторитарный режим отмежевывается от действительной традиции и создает новую. И не без причин любое авторитарно ориентированное правительство создает свой новояз».
Очерк Матчака, в чем-то интересный даже для поэтов, по сути отвергает или, по меньшей мере, ставит под сомнение то, что носит наименование «историческая политика», то есть такое понимание истории, которое ведет к ее дефинированию: «Мы должны все время дискутировать, какой момент в нашей истории был примером правильного употребления слова „польскость”. (…) К тому же что-бы спорить, нужна одна важная вещь: неограниченная свобода слова и свобода выражения взглядов, в том числе равного доступа к средствам массовой информации, которые сейчас стали главным местом общественной дискуссии». Могу лишь добавить, опираясь на несколько десятилетий моей работы с печатным словом, что понятие, которое привлекло внимание профессора Матчака, а именно «польскость», постоянно меняет, как и другие слова, свое значение. Впрочем, очевидное для поэтов необязательно должно быть очевидным для политиков.
И этой мыслью я завершаю свою работу для «Новой Польши».