Новая Польша 9/2018

Стихотворения

Отступление
Мы ехали цепью вдогонку за ночью
сквозь мертвый туман, раздираемый в клочья,
и он опускался, в хребте перебит,
на звезды, летящие из-под копыт.
Луны молодой золотая подкова,
повиснув над дверью небесного крова,
сияла, и все наши помыслы к ней
тянулись шеренгами млечных путей.

(Один из нас в очи заглядывал бездне,
другой озорную насвистывал песню,
один проповедовал, словно оракул,
другой задремал, а очнувшись, заплакал,
один произнес то, что думал другой,
и каждого мгла обступала стеной).

Мы ехали цепью вдогонку за ночью,
нам злые ветра надавали пощечин,
а ветви деревьев, пустившихся в пляс,
как крылья, росли за плечами у нас.
И в мутном прибое тумана седого
коней торопили мы снова и снова,
теряя, с надеждой своей заодно,
дороги прямой каменистое дно.

(Один размышлял о последнем пороге,
другой за винтовку хватался в тревоге,
один посмотрел на другого и вдруг
увидел кровавой зари полукруг,
другой подавил в себе крик что есть силы,
и каждый кричал, и не слышно нас было).

27.03.1940

***
Смерти я не боюсь. Что зубовный мне скрежет,
если каждая ночь пополам меня режет

и кладет на глаза мне под звон околесиц
пятаки своих век, серебристых, как месяц?

Я боюсь своей жизни, когда, через силу,
все брожу в темноте, вижу чью-то могилу

и, не вторя протяжному бабьему вою,
я, живой, застываю над мертвым собою.

Смерти я не боюсь. Чем верней я умру,
тем душе будет легче на стылом ветру.

13.09.1941
Самолеты
Прощается с твердью земной эскадрилья,
мы все приколочены к небу за крылья.
На этой Голгофе, где хлещет свинец,
нам впору созвездий терновый венец,
и губкой, пропитанной уксусом жгучим,
к устам нашим тянется месяц сквозь тучи,
покуда планету бескормиц и драк
сжимает грозящий нам снизу кулак.

Под утро, промчавшись по летному полю,
огромные стерхи, мы рвемся на волю,
обшивку седой непогоды вспоров,
взлетаем над мутной грядой облаков
и лишь оперение молний блестящих
роняем на землю, сыгравшую в ящик.

О, как бы хотелось над полчищем звезд
развеять рутину насиженных гнезд,
назад никогда уже не возвратиться
и в небе остаться, как роза в петлице.

Но вот, не уйдя от беды неминучей,
как градины летом в припадке падучей,
как листья на плахе осеннего сада,
как огненный ливень в разгар звездопада,
как воинство сброшенных колоколов,
мы падаем, мир пополам расколов.

Напрасно пытаются правду о павших
узнать по скелетам обугленным нашим,
и только на крыльях, пошедших в утиль,
остались стигматы да звездная пыль.

20.03.1940


Dans le brouillard*
Не имеет значения, где (в гостиничном номере,
в далеком глухом лесу, на берегу реки,
вспоротом волнами и крыльями ласточек)
— всюду приму я смерть от любви.

На чужом языке нежность прошелестит приговором,
сердце стиснув, придержит меня за плечи,
скрипнет рамой окна, как когда-то,
повеет запахом сосен,
рыбьим блеснет плавником, из воды показавшись.

Запоет гостиничный лифт, телефоны от крика охрипнут,
в чаще лесной упадет одинокое дерево,
месяц слезой растворится в реке.

Автомобиль отвезет мое бедное тело
из морга на кладбище.
Без рыданий, стонов и жалоб.

Самоубийц на рассвете хоронят, когда идет дождь
во мгле, распахнутой
на Монмартре.

Варшава, 1.07.1943

Импровизация
Можешь меня не любить. Боже мой,
ты знаешь, что думаю я о любви:
чувство из чувств, румянец, огненный взгляд,
круги под глазами — печати бессонных ночей.
Сердце твое я отдам голубям.

Не люби меня… Но водки выпей со мной,
но опутай ночью телом своим
на простыне белоснежной, где месяц
рассыпал осенние пятна листьев.

Мне довольно твоего тела. Блеск поцелуев
оставит свой горький вкус, а памяти узел
туго вопьется в плоть, как цветущие бедра,
о которые тень ночных бабочек бьется.

Не пытайся бежать. Не поможет ложь,
не помогут руки, воздетые к небу...
Я внезапно приду, успокою, утихомирю,
губами тебя усмирю, убаюкаю грудью,
обниму руками колени и бедра твои...
сердце над сердцем стисну...

Мендзылесье, 31.10.1942

Modus vivendi*
Можно жить с размахом, хлестать каждый день вино,
шляпу носить набекрень, не брать в ресторанах сдачи,
щедро сорить деньгами и чувствами заодно,
мужественно перенося все свои неудачи.

Можно также, застряв навеки в деревне, в глуши,
все понять и про жизнь, и про грядки в лучах заката,
не давая выход движеньям своей души
за пределы семейного круга и своего повята*.

А можно жить еще так, как я живу, например:
носить черный шелковый галстук, зимой и летом
одеваться неброско, быть образцом хороших манер,
оставшись скромным, забытым после смерти поэтом.

Варшава, сентябрь 1943


Перевод Игоря Белова