Новая Польша 12/2018

Записки ротозея

(фрагменты)

Зимние Воды. 1945 год, предместье Б. Сразу после того, как город заняли русские, там устроили концентрационный лагерь для немцев. Немцами в понимании русских являлись все граждане Рейха. На самом деле среди тех, кто оказался схвачен и помещен в этот лагерь, было много поляков, по разным причинам отнесенных немецкими властями к той или иной «группе». Аресты проводило НКВД, порой вместе с только что созданной «народной властью». Я никогда не был в этом лагере и не видел его собственными глазами. Слышал только, что там творились жуткие вещи.

«Народная власть», насколько мне известно, не разделяла взгляды НКВД относительно уголовной ответственности и, в сущности, не трогала немецких граждан III группы, преследуя лишь фольксдойче (II группа) и рейхсдойче (I группа). Этих — если им не удавалось бежать — отправляли в лагерь, откуда можно было выйти после судебной «реабилитации». Однако в ожидании ее узнику приходилось терпеть издевательства охранников. Многие заключенные были безнаказанно убиты охранниками — таким образом те мстили за зверства, совершавшиеся на протяжении нескольких лет гитлеровцами. Явление само по себе отвратительное, однако еще более омерзительным делает его то, что жертвами палачей оказывались люди ни в чем не повинные, оставшиеся в городе потому, что были, в сущности, поляками, более или менее произвольно причисленными к какой-то «группе», или немцами, которые не чувствовали за собой никакой вины и рассчитывали на великодушие поляков (почему и не бежали из города). Следует решительно подчеркнуть, что в истязании и расправе над узниками, а также насилии над женщинами поляки не уступали русским. Особой жестокостью, говорят, отличался один сторож из нашей гимназии. Из соображений лояльности должен, однако, заметить, что об этих удручающих фактах мало кто знал. Да у людей и не было возможности ими заинтересоваться, поскольку они, во-первых, страдали от насилия со стороны русской армии, НКВД и ГБ, во-вторых, были заняты проблемой пропитания и дров.

Позже «народная власть» засекретила историю этого лагеря, в том числе потому, что с его существованием связано одно из самых позорных преступлений, совершенных по отношению к местным офицерам Армии Крайовой. Когда в лесах Боры тухольске вспыхнуло польское партизанское движение, там возник образцовый отряд, находившийся в подчинении коменданта округа Поморье. Этом отрядом командовал офицер огромного мужества, капитан Алоизий Бруский («Граб»). В начале 1945 года капитан Бруский прибыл в Б. и сам предстал перед новой властью. В награду та назначила его комендантом лагеря Зимние Воды. Поначалу Бруский пытался навести там какой-то порядок. Однако вскоре убедился, что это ему не под силу, поскольку каждый вечер банды русских солдат попросту врывались в лагерь и насиловали находившихся там женщин, не обращая внимания ни на просьбы, ни на угрозы командования. Тщетны оказались все вмешательства вышестоящего начальства. Подробности на тему, как назревал этот конфликт, мне неизвестны. Насколько я понимаю, Бруский просто бежал из Зимних Вод, не в силах вынести того, что несет часть ответственности за происходящее там, и был схвачен. Во всяком случае, арестовали его дважды. Первый раз — в феврале 1945 года (тогда он был освобожден). Затем 7 VI 1945, на этот раз он был приговорен к 10 годам заключения. После апелляции Военный суд в Познани приговорил его к смертной казни. Президент Берут не воспользовался правом помилования. Приговор был приведен в исполнение в тюрьме Вронки 17 IX 1946. Католическая церковь могла бы заинтересоваться личностью этого мученика.

 

Русские. Они не раз появлялись в прошлом в роли солдат: во время Северной войны, в 1814 году. После 1920 года в городе образовалась большая русская колония. Это были, конечно, «белые», бежавшие с родины во время революции, привлеченные тем, что здесь, в городе, который массово покидали немцы, легко было найти службу и жилье. В нашей небольшой, элитарной школе училось несколько девочек, имевших именно такое происхождение. В моем классе за первой партой сидела Нина Торлопова, брюнетка исключительной красоты и прилежания. В классе постарше училась ее старшая сестра Тамара. Обе православные, их отец организовал в нашем городе церковный хор. У нас ведь, разумеется, была церковь, и не одна. Была еще Таня Аристархова, чуть старше меня, спокойная блондинка, с которой мы некоторое время вместе ходили по утрам в школу, потому что жили в одном районе. Никакой дискриминации этих девочек или их семей не было и в помине. У Тамары, насколько я помню, были прекрасные отношения с учительницами, а отец девочек входил в родительский комитет, что никого не удивляло и никому не претило (разумеется, он бегло говорил по-польски, так же, как и его дочери). Перед Ниной все заискивали, даже учителя, она вела себя высокомерно.

Никто никогда не воспринимал этих людей как недавних захватчиков. Лишь позже я понял, что им, тем не менее, тоже приходилось тяжело, прежде всего на уроках истории. Ведь никто ради них Россию на этих уроках не жалел. Вероятно, никто просто не помнил в такие моменты, что Нина — русская. А ее наверняка воспитывали дома в духе русского патриотизма. Она выступала в детском балете, который организовал Кружок русских женщин. Дети танцевали казачок на четыре пары. Когда город заняли немцы, местные русские — будучи представителями народа-союзника — очень выиграли: они имели те же права, что и немецкое население, тогда как мы, поляки, были отнесены к категории недочеловеков (Untermenschen). Такая ситуация сохранялась до начала немецко-русской войны в 1941 году. Эти люди, прежде имевшие привилегии как русские, сохранили их и после 1941 года — как «белые». Их никто не выгонял из их квартир. На дверях висели большие таблички с надписью: «Hier wohnt eine russische Familie» («Здесь живет русская семья»). Это успешно защищало от облав и обысков. И продуктовые карточки у них были такие же, как у немцев.

Мне запомнилась одна сцена на улице Гданьской — до конца своих дней ее не забуду. Я возвращался с фабрики, грязный, потный, усталый, и вдруг увидел перед собой группу молодых элегантных немецких офицеров, а среди них Нину, в расстегнутой роскошной шубе, она весело смеялась, запрокидывая голову. Она была еще красивее, в самом расцвете женственности, и хотя притворилась, что меня не видит, искоса бросила полный ненависти взгляд. Думаю, дело было не только в презрении к проигравшему. Нина мстила за унижение, о природе которого я тогда лишь начинал догадываться.

Однако не все русские так к нам относились. Как-то приятель отвел меня к одной русской женщине на улицу Снядецких, представив ее как превосходную учительницу английского языка. Немолодая дама со строгой прической и изысканными манерами, очень суровая, проэкзаменовала меня и согласилась давать уроки два раза в неделю. Она была очень требовательна. Прозаические отрывки приходилось заучивать на память и декламировать целыми страницами. Потом она спрашивала грамматику, после грамматики мы упражнялись в разговорной речи. Вне уроков она говорила со мной по-польски (очень бегло). Немцев она ненавидела так же, как большевиков. Она была католичка, истово верила в возвращение Бурбонов на французский трон, что, по ее мнению, должно было дать начало новой эре в истории человечества. Со временем она меня полюбила. Брала для меня книги из Городской библиотеки (будучи поляком, я не имел на это права). Договорилась с друзьями о том, чтобы я в определенные часы мог играть на рояле (с тех пор, как нас выселили, я остался без инструмента). Эти ее друзья относились ко мне приязненно и разговаривали со мной по-польски.

В общем и целом о «белых» русских у меня остались добрые воспоминания, в том числе со времен войны — в отличие от большевиков. Первая встреча с этими русскими произошла, когда на фабрику привели военнопленных. Поляки сбежались, стали их угощать, пытались завязать с ними разговор — доброжелательный, как с союзниками. Те принимали все эти жесты как нечто само собой разумеющееся. Через некоторое время даже соблаговолили с нами поговорить. Одному немцы дали польскую армейскую куртку, и он спросил, что это за птица на пуговицах.

— Орел, — ответили поляки.

— Ха-ха-ха, — иронически засмеялся русский. — А я думал, курица.

 

Перевод Ирины Адельгейм