Новая Польша 6/2004

«ОПЫТ И БУДУЩЕЕ»,

Все, о чем я буду рассказывать, — это «дела давно минувших дней», о которых помнят только глубокие старики. Сегодня в Польше все, что произошло между 1980 и 1989 гг., — это полузабытое прошлое, а эпоха до возникновения «Солидарности» — вообще нечто фантастическое, чему молодежь решительно предпочитает истории о Гарри Поттере. Они не знают, что чуда, произошедшего в 1989 г. по нашу сторону Эльбы в результате всей этой фантастики, не совершил бы никакой Гарри Поттер.

Начинать нужно с конца 40 х — начала 50 х, когда приобретали жизненный опыт те, кто впоследствии принадлежал к дискуссионному клубу «Опыт и будущее». Сталинизм парализовал польскую интеллектуальную элиту; все формы ее организации, все ее связи были либо уничтожены, либо так извращены, чтобы сделать невозможным самостоятельное мышление. Интеллектуальные круги, изолированные друг от друга, пытались выжить, маскируясь под различные «семинары» с участием всего нескольких человек, проходившие по разным адресам под видом «дружеских встреч» (и все равно нередко заканчивавшиеся тюремным заключением). Интеллектуальная жизнь возродилась вместе с «оттепелью», начавшейся после смерти Сталина; в Польше еженедельник «По просту», журнал «студентов и молодой интеллигенции», в 1955 г. стал глашатаем бунта и реформ. Он стоял во главе массового, общенародного движения, которое после кровавого подавления бунта познанских рабочих в июне 1956 го все-таки привело к принципиальным переменам осенью того же года — уже без кровавых событий и трагедий, которые обрушились на Венгрию. Польша вернула себе частное сельское хозяйство, право на существование частной мелкой торговли (хотя и всячески преследуемой); в ней появилась неофициальная оппозиция, то есть представители католических кругов в по-прежнему назначаемом властями Сейме; она приобрела относительно независимое правосудие и довольно широкую творческую свободу для писателей, деятелей театра и кино, обширное место (можно сказать, витрину) для современной музыки и довольно широкие возможности контактов с Западом. И все это — при полном сознании того, что Запад и пальцем не пошевелит, чтобы освободить Польшу от советского ига — что подтвердил разгром венгерского восстания.

Однако после этого «польского Октября» 1956 г. партия быстро принялась укрощать польскую интеллектуальную элиту — закрывая различные издания или просто затыкая им рот. Сделать это было нетрудно: она управляла гигантским печатным концерном, который издавал все газеты, кроме независимых, но подвергавшихся жесточайшей цензуре католических изданий — еженедельной газеты «Тыгодник повшехный» в Кракове и ежемесячного журнала «Вензь» в Варшаве. Уже осенью 1957 г. был закрыт «По просту» (несмотря на массовые протесты молодежи), а затем продолжалась ликвидация других изданий, замена их редколлегий или объединение друг с другом под управлением нового, послушного главного редактора. Это продолжалось до середины 60 х, одновременно с преследованием «ревизионистов» в высших учебных заведениях. Страну покинула первая волна интеллигентской эмиграции во главе с философом Лешеком Колаковским. Волна реакции достигла своего апогея в ходе «антисионистской» — то есть управляемой сверху антисемитской — кампании, которая изгнала из страны новую волну ученых, писателей и других представителей интеллигенции, включая знаменитостей, которые не могли примириться с антисемитизмом. Казалось, что польская мыслящая элита окончательно раздавлена: с независимыми от партии католическими изданиями цензура делала что ей вздумается, а периодика «государственных» католиков повиновались во всем. Хотя, признаемся, эта ситуация и так была почти идиллической по сравнению с положением в СССР, в Венгрии или в только что усмиренной Чехословакии.

Новой попыткой добиться независимости печати стало с 1970 г. еженедельное приложение к газете «Жиче Варшавы» «Жизнь и современность»: формально посвященное проблемам научно-технического прогресса, оно пропагандировало демократические начинания на местах и призывало граждан к совместной деятельности. Партия терпела это вплоть до осени 1973 го. Несколькими годами позже была разогнана и редакция вновь созданного еженедельника «Литература», вокруг которого собрались многие ведущие писатели и публицисты, уцелевшие после предыдущих «карательных операций». В интеллектуальной жизни снова воцарился мрак.

Переломом стало создание Комитета защиты рабочих (КОР), основанного Яцеком Куронем после подавления массового протеста радомских рабочих в 1976 г., когда милиция зверски избивала их, прогоняя сквозь строй (эту процедуру она издевательски именовала «тропинкой здоровья»). Впервые раздался открытый голос протеста против системы. Куронь тогда выдвинул лозунг исторического значения, сегодня полузабытый: «Не жечь [партийные] комитеты — создавать [свои] комитеты».

Героическое поведение Куроня не сразу снискало широкое одобрение среди польской интеллектуальной элиты. Одни не могли простить ему, что он не поддержал польскую «оттепель» в октябре 1956 г., а также сорвал попытку возродить харцерское движение в его довоенном (скаутском) варианте, другие считали создание и деятельность КОРа мальчишеской бравадой, которая приведет к еще более интенсивному затыканию ртов и завинчиванию гаек. КОР был уникальным политическим явлением исторического значения, а с психологической точки зрения — примером смелых действий под собственными именами.

Этой смелости в какой-то степени благоприятствовал тот факт, что тогдашнее партийное руководство стремилось сохранить свой позитивный образ в глазах западных правительств, предоставлявших Польше кредиты. Поэтому и органы во второй половине 70 х свирепствовали помягче, чем раньше. Тем не менее эта «мягкость» была таковой лишь по сравнению со зверствами эпохи сталинизма. На квартиру Куроня производились налеты, организованные варшавским обкомом ПОРП, во время одного из них были избиты старик-отец и сын Куроня; другие налетчики, изображавшие рабочих, нападали на дом выдающейся актрисы Халины Миколайской, участвовавшей в деятельности КОРа; Адама Михника за руки и за ноги вышвыривали из собственной квартиры. Приговоры сыпались один за другим, а в провинции дело дошло до убийств из-за угла, виновники которых никогда не были найдены. Однако основатели КОРа уже не были одиноки: в его окружении было много молодежи, в том числе и из других городов, кроме Варшавы, а вскоре в него включилась группа интеллигентов, основателей Общества научных курсов, созданного по примеру подпольного польского университета, действовавшего после революции 1905 года. На стороне КОРа выступили и другие видные деятели польской культуры. Молодой физик Мирослав Хоецкий организовал первое неподцензурное, подпольное издательство НОВА, преследовавшееся особенно яро; уже в 1977 г. группа писателей опубликовала в издательстве НОВА свои тексты, не пропущенные в печать цензурой.

Однако проблема, как дать возможность высказаться подавляющему большинству польской мыслящей элиты, особенно из научно-академической среды, все еще не была решена. Мне казалось, что сам по себе факт протеста умнейших людей страны — это еще не все. На рубеже 1976-1977 гг. мы долго обсуждали это с бывшим публицистом «усмиренной» газеты «Жиче Варшавы», моим другом Богданом Готовским, человеком выдающегося ума и мужества, который был воплощением тактичности и скромности (во время войны, в подполье, что было известно только мне, он командовал отрядом, ликвидировавшим предателей, доносчиков и шантажистов, вымогавших у евреев деньги под угрозой доноса). Мы пришли к выводу, что, будучи знакомы с лучшими умами страны, должны сделать что-то, чтобы они могли послужить ей своими талантами, а не только подписями.

Богдан поговорил на эту тему с со своим другом Анджеем Велёвейским, одним из руководителей варшавского Клуба католической интеллигенции, организации, как и все подобные клубы, нетипичной, ибо независимой. Велёвейский, при всем своем мощном уме и огромных знаниях, был почти таким же символом скромности: он никогда не рвался в руководители, хотя делал больше других. В каждом деле, включая ККИ, он был пресловутой «рабочей лошадкой» Мы встретились втроем — и Анджея даже не пришлось уговаривать. Затем в течение года мы провели десятки бесед с нашими друзьями и знакомыми, людьми, традиционно почитавшимися индивидуалистами, эгоцентриками с повышенной чувствительностью на пункте собственных амбиций. И даже если таких оказалось на деле сравнительно немного, деликатность и такт Готовского и Велёвейского сыграли в решении этой задачи неоценимую роль.

Так удачно сложилось, что в том же 1977 году Общество Свободного польского народного университета, действовавшее на обочине официальной общественной жизни, приняло решение начать работу своей «коллегии» с семинарами на различные неудобные для властей темы. СПНУ, до войны крупное независимое высшее учебное заведение, с комплексом собственных зданий в Варшаве, был ликвидирован еще в 1952 г. (на базе его филиала в Лодзи еще до этого, сразу после войны, был создан Лодзинский университет). После «польского Октября» удалось возродить лишь такое скромное общество, которое устраивало различные курсы повышения квалификации и столь же скромные семинары, в которых принимал участие и я сам. В 1977 г. общество возглавлял незабвенный Адам Узембло, логик, бывший офицер, в период сталинизма подвергшийся в застенках госбезопасности таким пыткам, что еще в 1956 г. студенты во время митинга внесли его на сцену на стуле (тогда он призывал всех воздержаться от кровопролития — «иначе это все никогда не закончится»). Варшавским отделением общества руководила неоценимая Янина Войцеховская, в прошлом боец Армии Крайовой.

После нескольких десятков бесед с друзьями, на первой организационной встрече коллегии Общества СПНУ Богдан Готовский мог заявить, что в семинаре на тему «Опыт европейской демократии» примет участие 60 «самостоятельных научных работников» (как это тогда называлось), то есть профессоров и доцентов. Это стало сенсацией для остальных участников встречи, так как на другие семинары людей собирали под эгидой одного-двух самостоятельный научных работников. Получив согласие, мы назначили на 14 ноября 1978 г. первое пленарное заседание в знаменитом зале Лелевеля в Институте истории Польской АН на Рыночной площади варшавского Старого Города. Все это происходило всего через месяц после избрания польского Папы, Иоанна Павла II, которое ввергло тогдашнее партийное руководство в состояние паники (по крайней мере на два-три месяца). Открыть дискуссию докладами по социальной политике должны были профессора Ян Роснер и Ян Маляновский. На заседание мы пригласили (в ходе тех самых частных бесед) ведущих представителей польской научной и интеллектуальной жизни, а также журналистов — независимо от партийной принадлежности (членами партии были тогда и Маляновский, и я сам, хотя и оставшийся без работы, с «волчьим билетом»; зато я мог без недомолвок выкладывать все, что думаю, на партийных собраниях в Союзе польских писателей). Эти партбилеты должны были играть роль своего рода прикрытия от возможного давления со стороны партии.

На заседание пришло более ста приглашенных. Председательствующим был профессор Клеменс Шанявский, выдающийся логик и философ, а кроме того человек, наделенный природным тактом и личным обаянием. С самого начала он ограничил регламент выступлений пятью минутами (в нашей части Европы любят говорить долго): можно было взять слово даже несколько раз, но каждый раз лишь по пять минут. Жалобщиков среди нас не нашлось, но если бы кто-нибудь начал повторяться или говорить не на тему, Клеменс лишил бы его голоса. В ходе собрания Клеменс продлевал время на несколько минут особенно интересно выступавшим ораторам и еще до завершения дискуссии объяснил: «Осмысленные пять минут иногда продолжаются семь и даже восемь минут». Эта традиция говорить кратко, начало которой положил наш клуб, вошла впоследствии в круг обычаев всей польской интеллектуальной элиты.

Доклады оставили от тогдашней социальной политики мокрое место, а дискуссия велась так, будто за окнами никакой власти не было и в помине. Один из приглашенных высокопоставленных партийных участников после нескольких подобных высказываний вышел из зала еще до окончания собрания. Впоследствии он запретил подчиненным ему журналистам (впрочем, безрезультатно) принимать участие в деятельности дискуссионного клуба. В заключение мы попросили подойти из зала тех, кто сможет посвятить какое-то время работе в коллективе, который мы назвали «обслуживающей группой» дискуссионного клуба. Кстати, именно тогда окончательно закрепилось и название: дискуссионный клуб «Опыт и будущее».

Структура обслуживающей группы была столь же хитроумной, сколь и естественной. У клуба не было ни руководства, ни устава, ни списка членов, то есть никаких атрибутов организации, которую можно было бы распустить или обвинить в нелегальной деятельности. С другой стороны, обслуживающая группа сама не считала себя руководящим органом: она организовывала работу клуба, обслуживала его, при случае получала нахлобучку, но не имела права высказываться от его имени. Все ее участники были равны; в отношениях между поляками эта строго соблюдаемая взаимная лояльность была чрезвычайно важна, и между нами никогда не произошло никаких недоразумений. Только один из участников, отвечавший на вопросы разосланной анкеты, высказывал недовольство, что его слишком редко цитировали. При этом нежелательные личности не могли проникнуть в клуб; один такой потом публично жаловался, что «Опыт и будущее» — это масонская ложа, потому что он «хотел вступить в этот клуб — и не смог». Тогда я сказал ему: «Обслуживающая группа никого никуда не принимает, потому что у нас вообще нет приема в члены: это не организация, у нас нет членов». Если впоследствии кто-нибудь выражал желание присоединиться к обслуживающей группе, он мог это сделать без всякого труда — разумеется, он должен был принадлежать к нашему кругу, который включал сотни людей, но наверняка не включал того недовольного, что «хотел вступить в этот клуб — и не смог».

В первоначальный состав обслуживающей группы, кроме организаторов, то есть нас троих, а также ранее «сагитированных»: великолепного публициста Казимежа Дзевановского, историка Яна Гурского, социолога проф. Яна Маляновского и уже упомянутого выше проф. Клеменса Шанявского, — пожелали войти еще трое: другой публицист с замечательной головой Анджей Красинский, молодой историк Анджей Закшевский и видный писатель Витольд Залевский. На первой же встрече в соседнем кафе мы все решили сразу же перейти «на ты». Быть может, невероятно, но в то же время и характерно, что все эти люди с первого момента подружились так сердечно, что эта сердечность все пережила. Позже к нашей работе подключилось еще 11 человек, и тоже было довольно удивительно, что в столь многочисленном коллективе нам удалось эффективно работать, несмотря на нередкие ожесточенные споры из-за формулировок. Всех нас дисциплинировало чувство долга и, вероятно... отсутствие стремления быть лидером.

Когда я просматриваю список этих последующих членов «обслуживающей группы», то вижу, что обе эти черты были присущи им всем. Назову их, чтоб подчеркнуть разнородность круга, который таким образом сформировался. Итак, это были: журналист Войцех Адамецкий, выдающийся экономист (а по моему мнению — крупнейший из тогдашних экономистов) проф. Януш Бексяк, искусствовед Анджей Осенка, урбанист проф. Ежи Регульский, виднейший историк проф. Генрик Самсонович, двое старейшин, великолепные юристы, уровня довоенных, профессора Анджей Стельмаховский и Ежи Стембрович, мыслитель и писатель, пользовавшийся нравственным авторитетом, Ян Стшелецкий, профессор Академии изящных искусств Лех Томашевский, а также уже связанный с КОРом превосходный журналист Ежи Зеленский. Хватало среди нас и всезнаек, включая пишущего эти слова, но как-то никто не старался получить удовольствие от навязывания своего мнения другим. Я посвящаю столько места этой, на первый взгляд, второстепенной теме, потому что уверен, что именно таковы условия эффективной работы подобных коллективов...

Реакция партийных властей не заставила себя ждать — отдел науки ЦК запретил Обществу СПНУ проводить дальнейшие встречи нашего дискуссионного клуба. Мы с Маляновским отправились на прием к заведующему этим отделом — чтобы вести переговоры, объяснять, что произойдет, если ведущих представителей польской интеллигенции лишат возможности высказываться. Однако приговор оказался окончательным и бесповоротным. Правда, правлению общества не было велено разгонять наш дискуссионный клуб: партийные власти не хотели компрометировать себя столь смехотворным решением, а им не пришло в голову, что можно действовать и работать без собраний.

На этот случай у нас был заготовлен запасной вариант. Почти сразу же мы начали проводить опрос на тему «О состоянии Речи Посполитой и путях, ведущих к ее исправлению». Мы вдесятером пригласили участвовать в нем (если память мне не изменяет) почти двести человек. Ответы надо было присылать в очень короткие сроки. Мы получили 52 ответа, и все они были чрезвычайно исчерпывающими и глубокими. Некоторые фактически представляли собой целые статьи. Ни один из ответов не попал в руки органов — люди, которых можно было подозревать (и которых даже подозревали), что они сообщат куда надо о своих ответах и о том, кому они их передали, явно этого не сделали: все ответы дошли до нас, а у получателей не было никаких неприятностей. Более того, один автор, который был известен своими довольно близкими отношениями с властями и которого мы пригласили скорее «по старому знакомству», предоставил нам ответ, особенно остро осуждавший существовавшее положение вещей и самый пессимистический: он полагал, что несмотря на все усилия добиться свободы и независимости (которыми он не пренебрегал) международное положение обрекает нас, поляков, погрязать в пучине прогнивающих общественных отношений еще на протяжении десятилетий.

Оригиналы полученных текстов мы тщательно спрятали, предварительно их отксерокопировав; на копиях были замазаны фамилии авторов и нанесены условные порядковые номера. Составление отчета заняло два-три месяца. Диагноз общего положения в стране — с цитатами из отдельных работ, со ссылками на их номера, — был сокрушительным, но не без оптимистических акцентов, а также с ценными прогнозами. Авторы отчета предвидели не только усиливающуюся социальную напряженность и кризис общества, но также и разрешение грозно надвигающегося конфликта путем переговоров. И все же отчет заканчивался памятными ироническими словами, вышедшими из-под пера Анджея Красинского: «...перемены [имелись в виду радикальные] столь же необходимы, как и невозможны».

Окончательный текст под названием «Отчет о состоянии Речи Посполитой и путях, ведущих к ее исправлению» был готов уже в начале весны 1979 го. Мы подписали его фамилиями членов обслуживающей группы как ответственных за его составление, тогда как фамилии авторов самих высказываний скрыли под номерами. Первые экземпляры мы передали примасу Польши кардиналу Стефану Вышинскому, проф. Тадеушу Котарбинскому как высшему научному авторитету страны, а также президенту Польской Академии наук и председателю совета министров ПНР. Один из этих первых экземпляров через польский Епископат мы отправили в Ватикан, для вручения Папе Иоанну Павлу II, неизменно интересовавшемуся жизнью родной страны. Следующие экземпляры были сразу переданы Хоецкому и корреспондентам зарубежных СМИ.

В Польше наш отчет был почти сразу же распространен издательством Мирослава Хоецкого. Польская служба радиостанции «Свободная Европа» начала передавать в эфир его текст отдельными разделами, западные издательства перевели его на английский язык. Одним словом, отчет сыграл отведенную ему роль. Польская мыслящая элита во всеуслышание выразила свои взгляды, основанные на знаниях и продуманном анализе. Окружение Яцека Куроня неприязненно встретило эту инициативу: иногда можно было слышать даже, что это «удар в спину КОРа». Мы были изумлены подобными откликами: мы были уверены, что наш отчет дополняет собой деятельность КОРа, и полагали, что без КОРа не было бы и нашего дискуссионного клуба. При этом ни у кого из нас не было стремления к власти, тогда как подобные амбиции проявились впоследствии в среде бывших членов КОРа. Более того, все среди нас собирали деньги на помощь КОРу, а Ежи Зеленский, мой самый близкий друг, был связан с КОРом непосредственной работой, редактировал издаваемый им подпольный журнал «Роботник» («Рабочий»).

На следующий опрос, на тему «Как выйти из создавшегося положения», мы получили уже более 150 ответов. Отчет по материалам этого опроса был опубликован в издательстве Хоецкого весной 1980 го. Летом вспыхнули забастовки и возникла «Солидарность». «Польский Август» действительно принес с собой разрешение кризиса путем переговоров. Анджей Велёвейский вошел в число советников «Солидарности», но в качестве представителя Клуба католической интеллигенции, а не клуба «Опыт и будущее». Отчет по материалам следующего опроса, «Общество перед лицом кризиса», не приобрел такой популярности, как два первых: он уже не был таким открытием, но, смею надеяться, оказался полезен польской общественности. Более существенную роль сыграли две другие публикации. Одной из них был отчет о состоянии системы здравоохранения, подготовленный Ежи Зеленским вместе с блестящим знатоком вопроса проф. Магдаленой Соколовской (для нас — Магдой), Катажиной Тымовской и другими специалистами. Второй публикацией был короткий, всего на несколько страниц, прогноз «последствий внешней и внутренней интервенции». Его подготовила специально созданная группа прогнозов и анализов (в состав которой входили Богдан Готовский, Анджей Ситинский, Анджей Щипёрский и я) — после того, как из Вроцлава было получено сообщение о составлявшихся в кругах ГБ и армии списках, которые вполне могли оказаться проскрипционными. В прогнозе было очень подробно описано вероятное развитие событий в случае вступления в страну войск Варшавского договора: предполагалось, что огромная часть солдат и офицеров польской армии вступит в ожесточенную вооруженную борьбу с этим вторжением (у нас было довольно много друзей в среде военных). На случай «внутренней интервенции», в принципе бескровный план которой мы предвидели, в прогнозе был описан тотальный общественный бойкот власти, опирающейся на солдатские штыки, выход из партии двух миллионов рядовых членов, так что в ее рядах остались бы только чиновники самого партийного аппарата и члены их семей, а также полный кризис экономики, до того времени державшейся на ногах благодаря бескорыстным усилиям людей доброй воли. Если не ошибаюсь, прогноз был датирован 6 июня 1981 г.; мы немедленно его опубликовали. В то время меня положили в больницу, и прямо туда ко мне приехал министр внутренних дел генерал Кищак, стараясь убедить меня, что мы ошибаемся в своих прогнозах относительно последствий «внутренней интервенции». Стало очевидно, что военный переворот в стране неизбежен.

13 декабря того же года генерал Ярузельский совершил военный переворот, провозгласив введение военного положения. Как и предвидели авторы «Прогноза», рядовые члены ПОРП массово покидали ее ряды. Разрыв между правящим слоем и обществом превратился в пропасть. Даже актеры отказались участвовать в программах государственного радио и телевидения, а публика в театрах рукоплескала им за это сразу же после их появления на сцене.

Подготовка четвертого и последнего отчета нашего клуба, «Польша в условиях военного положения», столкнулась с самыми большими трудностями: госбезопасность совершала налеты на квартиры, где встречались члены обслуживающей группы, проводила обыски и так называемые задержания. Однако наша группа, хоть и уменьшившаяся в результате кончины Леха Томашевского и трагического самоубийства Ежи Зеленского, не утратила ни одного экземпляра ответов на опросы и ни одного экземпляра черновиков отчета. Как всегда, отчет был опубликован в непобежденном издательстве НОВА в середине 1982 года.

К сожалению, в течение ряда лет добавить к нему было нечего... Через пять лет после «польского Августа», то есть в 1985 г., Анджей Велёвейский организовал публикацию в условиях подполья следующего отчета — «Польша — через пять лет после Августа». В его подготовке приняли участие прежние члены обслуживающей группы клуба «Опыт и будущее» и авторы ответов на опросы, послужившие материалом для его отчетов.

После 1989 г., когда была завоевана полная свобода слова, клуб «Опыт и будущее» уже практически не был нужен: любой мыслящий человек мог выражать свое мнение любым способом. Кроме того наш клуб фактически не мог возродиться по чисто физическим причинам: из десяти человек первоначального состава обслуживающей группы осталось в живых только трое, а из тех, что присоединились позже, — меньше половины. Даже из 150 отвечавших на вопросы анкеты в живых к тому времени осталась всего треть. Те, что умирали, как говорили мы над их могилами, «умирали за Польшу». Встречи на одних за другими похоронах не способствовали творческой консолидации. И, что самое главное, вплоть до 1989 г. точкой отсчета оставалась «Солидарность», а не работы клуба «Опыт и будущее».

Насколько клуб «Опыт и будущее» или что-то в этом роде мог бы быть полезен сегодня? Сейчас инициатива должна исходить от следующих поколений, если они сочтут, что польская интеллектуальная элита в условиях политического хаоса зарождающейся демократии должна совместно выражать какие-то общие, совместно продуманные мнения или диагнозы, а не ограничиваться краткими выступлениями в качестве телевизионных звезд интеллекта. Ситуация формирующейся демократии вовсе не проста: умение организовать движение протеста или работать в подполье не гарантирует умения управлять, а «наследники» былого режима, которые выигрывают демократические выборы, выдавая себя за «специалистов», приводят к кризису власти еще быстрее. После успеха первых реформ — реформы Бальцеровича и реформы органов местного самоуправления — никто не интересуется не только прежним, уже забытым, но и современным опытом и организациями демократии и рыночной экономики на уровне их повседневного функционирования. Когда, например, Яцек Куронь и другой бывший член КОРа, Генрик Вуец, попытались возродить общества взаимного страхования, их не поддержал никто из их собственных сторонников и ближайших друзей...

Впрочем, все это уже касается совершенно иной тематики и может стать не более чем исходным пунктом для создания совсем иной, значительно более широкой программы, чем отчеты клуба «Опыт и будущее».

Опыт нашего дискуссионного клуба может пригодиться там, где интеллектуальная элита не получила удовлетворения от совместных размышлений над судьбами своей страны и от возможности высказаться независимо, не заботясь о сиюминутных политических выгодах. Только бы эту элиту не парализовало ощущение, что от нее ничего не зависит и потому она освобождена от ответственности за окружающий ее мир и за эпоху, в которой ей довелось жить.