Из книги «Привставшие с колен»*

Перевод Игоря Белова

ДВА СЛОВА
В начале были два слова. Позднее появилось одно слово. Страшно подумать, что будет дальше.

ВЫЙДЕМ НА ПАРУ СЛОВ
Выйдем на пару слов! (Это значит: разговор будет долгим). Разговор будет долгим, а уже время заканчивать. Нужно успеть вовремя.

ДРУГИЕ РАЙОНЫ
Ночью это другой город. Ночью дома здесь мрачнее и недоступнее. Кичливый модерн. Брожу, как во сне – кажется, это другая сторона Вислы. Быть может, я лежу рядом с тобой. Кто знает. Мигают оранжевые огни на переходах. Не поймешь: идти, не идти? Ночью ничего не понять.

КОМНАТА 416
Отель «Савой», суицидальная комната с видом на суицидальный двор. Турецкий сериал по ящику, турецкие любовные проблемы, эта брутальная Лодзь. Кто сказал, что мы останемся в этой комнате? Еще чего. Мы вернемся, но внутри у нас с этих пор всегда будет вечный сквозняк, открытые окна, развевающиеся занавески.

НИКТО В НАС
Никто в нас не верит, мы призраки в их стране, еле заметные фигуры, мелькающие в темных подворотнях. Зато мы верим всему, верим в каждую идею, верим даже рождественским поздравлениям президентской четы. Это разновидность азартной игры.

ИЗ ЭТИХ РАЗГОВОРОВ
Из этих разговоров они помнят только себя. Помнят свою правоту. Они всегда правы. Наступает, однако, момент, когда в пустых комнатах они нервно мнут бумажные салфетки, желая оказаться неправыми. Это мой мимолетный триумф, удовлетворение, которого я не могу испытать, ибо вечно носит меня черт-те где.

А КОГДА
А когда я видел ее в последний раз, она стояла распятая на зимней ночной улице. Казалось, сколько еще будет этих распятий. Но она сошла с креста. Перекрасила волосы. Со знанием дела приходит туда, откуда я только что ушел. Ее мужик бросил пить. Она не передает мне приветы.

А КОГДА – 3
А когда я видел ее в последний раз, я видеть ее не хотел. Он сказала, что ей пора. Я и слышать ничего не хотел. Какое там пора. Я не пытался вникнуть в ее слова и обещал себе, что это «пора» никогда не настанет. И что, успокоилась? Не успокоилась, просто я больше ее не увижу, но она еще придет.

ТРИ
И указал на трех официанток. И сказал: «Вера. Надежда. Любовь». Они давно уже там не работают. Нынче уже и не вспомнишь, что к кому из них относилось.

ЖЕЛТЫЙ СВЕТ
Я даю тебе зеленый свет. Дай мне желтый.

ГОВИН* ОДИН ДОМА
Это скверная идея. Того и гляди, из-под кровати начнут выползать философы-классики с пыльными бородами. И придется им без конца объяснять, что их концепции совершенно не годятся для Польши. А они будут материться и хохотать.

НОВЫЙ ПОГО
Спал я плохо. В этой стране, где все население с набожным умилением пользуется мобильными телефонами. Скоро младенцам начнут их дарить на крестины. Спал я плохо. В этой стране, где темноту разгоняет голубой свет, льющийся с телеэкранов. Они уже не разговаривают. Пялятся на фотки котиков. Это всё, что у них есть. Спал я плохо.

О, БОУИ
О, Боуи умер. Интересно, каково это – осознанно писать свои последние песни? Знать, что это – последние? Чувствовать эту тяжесть? Смывать многослойный, стародавний, потускневший грим? В случае чего, из суеверия, напишу сегодня первое стихотворение. Да.

ПЕРВОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
Я пишу его на чердаке, поближе к небу. Внизу лежит иней. Пластмассовые солдатики издают боевые кличи. Сражаются в этом инее с пауком, жужелицей и мухой. Победы им не видать. Их миры не пересекаются. Но это там, внизу. Здесь пересекаются любые миры.

ЯНВАРЬ, БЕДНЫЙ РОДСТВЕННИК
Январь, бедный родственник прочих месяцев. Кости, позвонки, требуха. Блестки на краюхе хлеба. Тут не хватает еще одного предложения. Но его всегда не хватает.

ПРЕДЧУВСТВОВАТЕЛЬ
Он предчувствовал эту ночь и продолжает предчувствовать. Звуки аэробики из-за стены. Одинокий фейерверк спустя три недели после новогодней ночи. Безумная звуковая дорожка. Переезд в никуда.

РАЗЛАД
Порядок рухнет. Эта мимолетная эйфория была преждевременной, и самое место ей – в ряду сновидений. Порядок падет, главный бухгалтер решит, что это был беспорядок. Что это – преступление и сон. Ночью придут люди главного бухгалтера и все опечатают.

БЛЮЗ МАФУСАИЛА
Подходили и говорили: ты стареешь. Говорили это высокомерно и презрительно. Они уже состарились и умерли. Теперь их внуки приходят ко мне и заявляют, что я старею. А вскоре и они приходить перестанут.

ОДИННАДЦАТОГО ФЕВРАЛЯ
И это не дневничок, не записная книжечка и тому подобное дерьмо. Это стихи. У вас другое представление о стихах? Представляйте дальше, не хочу лезть в ваше воображение, там уныло и неуютно, представляйте себе, обижайтесь. Наступил пост. Постный четверг. Испорченные постные шалости.

ОЙ
Короче, чья фамилия настоящая? Говорят, есть один такой, румяный и светловолосый, как положено. Он бы пригодился, ой, пригодился бы в ваших рядах. Сто процентов чистой крови. Но ему не хочется играть в ваши игры.

У МЕНЯ
У меня на полу в кухне выжженный полукруглый след. Он был там еще до того, как я сюда въехал. Я забавляю себя рассказами о том, что могло здесь произойти. Скорее всего, дьявол присел тут на минутку, выжег на полу след, потом заскучал и ушел.

ВОЙНА
Война прощелыг с пройдохами, из-за которой начинается война идиотов с кретинами. Раньше она велась втайне, теперь происходит открыто. Мне не нужны лозунги и собрания. Я марширую по потолку. Я одинок, меня легко сосчитать.

ПАРИКМАХЕРСКИЙ ДЖАЗ
Играет парикмахерский джаз. Он хочет, чтобы его воспринимали всерьез. Ему хотелось бы, чтобы в нем видели Валленрода или хотя бы «проклятого солдата»*. Спутается со стилисткой одной стилистки, и они будут вместе мечтать о шикарной свадьбе и демократии.

НЕБОЛЬШИЕ ПЕРЕМЕНЫ
Справа от подъезда, на углу улиц Божьего Тела и Дитла, есть дом, в котором в тридцатых годах прошлого века якобы было кафе, где собирались еврейские и польские художники, сегодня здесь армейский магазин, небольшие перемены.

ТРЕТЬЕГО МАЯ*
Ибо есть пространства, где думается иначе. Вы не можете себе этого позволить. Свобода слова только для тех, кто не умеет говорить. Польский язык только для тех, кто его коверкает. Неизменно оскорбительный праздник.

ПОЛЬША 8
Пять утра, холодина. Яркие проявления субботнего оттяга на тротуарах. Свежие, пьяные, с голыми коленками. По две на одного чернокожего. Польша еще спит. Вчера она радостно митинговала против самой себя. Отвечала на вопросы избирателей в интернете. Она любит бигос и хорошее пиво, в последнее время почитывает Токарчук.

А С ДРУГОЙ СТОРОНЫ
А с другой стороны, нет другой стороны. А из другой оперы, нет другой оперы. По обе стороны трещины одно и то же.

ОНЕМНЕНИЕ
Странно выглядит Краков в моем описании. Ни педиков, ни паломников, ни работяг, ни велосипедистов, ни настоящих поляков, только этот пустой Краков, нет такого Кракова, он меня опоясывает призрачными Плантами, не дает ни спуску, ни вина с хлебом вприкуску. В этой немоте, онемнении, имею мнение, что я существую.


*В оригинале книга носит название «Drobna zmiana», что дословно можно перевести как «Незначительные перемены». Для любого современого поляка очевидно, что название книги в шутливой форме отсылает к программному лозунгу нынешнего польского правительства «Dobra zmiana» (то есть «Перемены к лучшему»), рассчитанного на обывателя, которому внушается мысль о скором национальном и политико-экономическом возрождении Польши. Чтобы сделать этот сюжет понятным современному русскому читателю, я отказался от дословного перевода и решил оттолкнуться от популярного российского выражения «Вставание с колен» — наверное, самого характерного для позднепутинской эпохи — Здесь и далее примеч. пер.