Новая Польша 10/2017

Вершалин

Репортаж о конце света Влодимежа Павлючука и Петра Томашука

Фотографии из первого варианта постановки. Из архива театра.

1. Психоз, неприспособленность и цивилизационная катастрофа, или Появление новой религии

Начнем, пожалуй, с нескольких красноречивых фактов из выдержанной в жанре репортажа книги Влодимежа Павлючука «Вершалин. Репортаж о конце света», где описаны события, происходившие во время Первой мировой войны, а также в 20-е и 30-е годы XX века на территории Белостокской области — на стыке польской, белорусской и русской культур, т.е. на пограничье не только религиозном, но и этническом.

«В деревне Целушки одна из сектанток, Ольга Д., двадцатичетырехлетняя девушка, сбросила с себя одежду и голая, без платья и рубахи, бегала по улице с криком «Покайтесь!», а потом повыбивала окна в своем доме и в домах других сектантов (…). Несколько дней спустя она с криком «Конец всему старому!» начала ломать кресты на кладбище и вырывать ограды — на кладбище в деревне Пухлы осталось всего три креста, которые она не смогла повалить. В конце концов сектанты заковали ее в железный ошейник и посадили на цепь, в таком положении эта несчастная живет на привязи уже целый год, с июля 1932 года. Иногда в праздничные дни сектанты идут к ней петь религиозные песни — она рвется тогда с цепи и осыпает их грязной руганью, но они считают ее святой и утверждают, что за тридцать четыре дня она ела только три раза…»*.

Или вот еще один фрагмент:

«21 октября 1929 года, — пишет дьяка Марчук в озаглавленной «Необъяснимый психоз» хронике событий, предшествующих неумолимо приближающемуся Страшному суду, — в деревню Целушки, бельского повета белостокского воеводства, прибыли две женщины (…). Рассказывали они, что в селе Гжибовщизна живет библейский пророк Элиаш, который во времена оны живьем вознесся на небеса, а теперь вернулся с неба, чтобы подготовить народ ко второму пришествию Христа; что построил он храм, проповедует там и творит чудеса (…) Ежедневно весь 1930 год тысячи людей шло поклониться пророку и несли ему, кто что мог».

В книге Павлючука описано еще множество необычных происшествий, имевших место в тех окрестностях. Из рассказов дьяка Марчука, которого цитирует автор книги «Вершалин. Репортаж о конце света», послужившей потом основой для театрального спектакля, поставленного Петром Томашуком, следует, к примеру, что якобы в 1932 году, спустя пятнадцать лет после отречения от престола и четырнадцать — после смерти, в село Целушки прибыл царь Николай II со своею царицей. В церкви царь крестился на католический манер, говорил в основном по-польски, хотя русский тоже знал, а на староцерковнославянском пел религиозные песни. Поселились они в селе Пухлы. Шил он мужикам сапоги и стал как воплощением утраченного в результате бурных исторических перемен уклада, так и образцом доброго правителя, поскольку явил себя измученному историческими переломами народу в образе, в котором крестьянам больше всего и хотелось видеть царя: как кто-то глубоко озабоченный их судьбой, кто-то близкий и доступный.

Даже после того, как он покинул деревню, местные жители не перестали верить, что царь жив и что он еще когда-нибудь вернется, чтобы дать им землю и назначить на высокие государственные посты. 

Вера в посмертное явление царя Николая II не была в это время чем-то уникальным. В книге Павлючука мы можем прочесть, что в деревне, расположенной в нескольких десятках километров от Целушек, появился другой царь, а еще в одной — сын самого императора Вильгельма, который торжественно обещал возродить немецкую империю, а столицу ее перенести не куда-нибудь, а именно в Целушки. 

«Царь-батюшка, — объясняет Павлючук, — был символом крестьянского патриархального уклада и гарантом его нерушимости. Крестьянская жизнь текла вне истории, все, с чем человек сталкивался на земле, было — в его понимании — дано при создании мира и не могло измениться до конца света. Старые обычаи, обряды, мифы и легенды, то, как следует вести хозяйство, а как отдыхать, общественный уклад и космический порядок — все это было в понимании крестьян старо как мир. Да, было скудно и бедно, но зато надежно и понятно. Мужик делает свое, помещик — свое, поп — свое; каждый жил, работал, отдыхал и умирал так, как ему было положено по рангу, предписано обычаем и мудростью отцов. В мифах, легендах и примитивном образе мира содержалось объяснение и обоснование всего, что могло случится. 

Вместе с уходом царя, прямо на глазах крестьян, начали творится вещи, ломавшие их неизменные представления о мире. Происходили события, последствия которых ощущались еще долгое время, события, для которых не было образцов в народной мифологии: война, революция, голод, утрата веры отцов, нигилизм молодежи, ломка старых обычаев и обрядов, потеря всего традиционного устоя крестьянской жизни» (с. 44).

В зависимости от точки зрения можно принять один из трех способов интерпретации описанных необычных явлений: во-первых, можно воспринимать их как проявление коллективного психоза, во-вторых, как последствие неприспособленности местного населения к жизни в новых исторических условиях, возникших в результате потрясений, вызванных внешним субъектом. В-третьих, можно видеть в них результат цивилизационной катастрофы, ставшей итогом столкновения правил и норм традиционного уклада с принципами, управляющими Большой Историей. Именно с этой, последней перспективы, мне хотелось бы взглянуть на описанные в книге Павлючука события и на спектакль, поставленный на ее основе в Вершалине Петром Томашуком. 

Цивилизационная катастрофа — это, кроме всего прочего, еще и столкновение двух темпоральных моделей, первая из которых имеет циклический характер, определяемый ритмом из года в год повторяющихся литургических праздников, сменяющих друг друга пор года и связанных с ними сельскохозяйственных работ, вторая модель — линеарная, и линеарность эту удобнее всего интерпретировать в категориях прогресса, благодаря которому очередные события графически можно представить в виде стрелы, мчащейся ко все более совершенным и, казалось бы, недостижимым целям. 

Влодимеж Павлючук так объяснил исторический фон описанных в его книге событий:

«(…) Рухнул Номос, земной лад. На землях Белостокских это случилось во время Первой мировой войны. Православные крестьяне — частично от страха, частично под принуждением — убегали от немецкой армии на восток. Деревни опустели, а потом были сожжены отступающей российской армией. Когда люди добрались вглубь России, началась Октябрьская революция. Когда в 20-е годы они вернулись в свои дома — это были уже другие люди. (…) Утратившие ощущение божественного присутствия, которое сопутствовало им в повседневной жизни. Исчезло то, что раньше чувствовалось, физически ощущалось, было дано в пространстве, в самом укладе, обрядах, в каждодневном распорядке жизни. Широкие просторы России, на которых многие из беженцев погибали, другие люди, другие обычаи, наконец, большевистская революция со своей антицерковной, атеистической идеологией, а после возвращения — сожженные деревни, изменившееся до неузнаваемости пространство» (с. 7). 

Таким образом Павлючук, с одной стороны, указывает на цивилизационные изменения, которые противоречат правилам жизни, обязательным в традиционной культуре. С другой стороны, он объясняет, что именно поэтому представители традиционной культуры отрицают принципы нового порядка, предпочитая мир пророчеств, чудес и религиозных видений, которые, по их мнению, предвещают Страшный суд, а в более отдаленной перспективе — надежду на восстановление утраченного уклада. Участью сообщества, переживающего крах традиционной системы ценностей, становится кризис сознания, ведущий к полному отрицанию того, с чем приходится иметь дело в реальности. Возникает насущная потребность в действии, которое могло бы иметь созидательный, обновляющий характер. 

Примечательно в этом контексте то, что рука об руку с пророком Ильей и его последователями, готовящими мужиков к скорому повторному пришествию Христа, на этих территориях действовали такие радикальные организации, как крайне левая Независимая крестьянская партия или Коммунистическая партия Западной Белоруссии. Похоже, что популярность и движения религиозного обновления, в результате которого появлялись очередные, осуждаемые православной церковью секты, и революционного движения — все это вырастало из потребности веры в возможность создания нового лучшего миропорядка. 

 

2. Столкновение традиции с историей — новозаветный апокриф

Что интересно — на пограничье культур и эпох, в ситуации исторических изменений в традиционных сообществах, чувствующих давление разного рода радикальных социально-политических систем, возвращение пошатнувшегося чувства безопасности опиралось среди всего прочего на культ власти, идущий в паре с религиозным фанатизмом. Достаточно упомянуть, что из свидетельств того времени следует, что живущая в селе Пухлы царица, хотя ее и считали немкой, в церкви всю службу прилежно стояла на коленях, а на ярмарках продавала иконы святых, написанные самим царем. Местные жители так усердствовали в постах, что сторонние наблюдатели считали, что их религиозные видения являются результатом голода. Были и такие, которые знали, что в самодисциплине кроется сила их организации, которая в лучшие времена насчитывала около тысячи членов и несколько тысяч сторонников. Ее представители, чтобы спасти от уничтожения свой мир, были готовы на все, включая повторение самых жестоких эпизодов из истории Спасения. Они выбрали из своего числа человека, наиболее преданного идеалам веры, которого назвали пророком Ильей, и решили его распять. В один из жарких дней лета 1936 года они выстроились в процессию, взяли с собой тяжелый крест, большой молот, изготовленный специально для этих целей у местного кузнеца, захватили также горсть гвоздей и другие принадлежности необходимые, например, для того, чтобы проколоть жертве бок, и терновый венец, сплетенный из колючей проволоки, вырванной по дороге из ограды. Процессия направилась к Элиашу Климовичу, чтобы принести его в жертву и таким образом вновь спасти охваченный грехом и порчей мир. Что существенно, паломники, прошедшие вместе десятки километров по дороге, ведущей к месту казни, которое согласно библейской традиции назвали Голгофой, воспринимали себя не как будущих убийц пророка Ильи, но как спасителей мира от зла, готовых ради этого взять на себя самый тяжкий грех, который только можно представить — они собирались распять бога, в которого верили. Реализуя свой план, они не знали, что именно так действует механизм козла отпущения, согласно которому социальная группа в момент кризиса и опасности дезинтеграции, чтобы вернуть потерянное равновесие своего мира, выбирает жертву и направляет на нее коллективную агрессию. Наоборот, они верили, что реализация этой концепции — это единственно возможное метафизическое спасение, которое требует от них самих значительных усилий, близких духовному мученичеству. Они были убеждены, что этот жест отчаяния вернет их повседневной жизни утерянную связь с событиями, происходящими на божественном уровне, что течение дней после этого ритуального убийства восстановится, и все события будут верным повторением первообраза. Реализовать план, однако, не удалось, поскольку — как пишет Павлючук — пришедший в ужас от такого оборота вещей пророк Илья ударил по лицу человека, изображавшего Пилата, и каким-то чудом сбежал от фанатичной толпы. Он три дня и три ночи скрывался в лесу, прячась в яме для хранения картофеля, а спустя это время явился миру, но не как воскресший спаситель, а как гротескная его версия — некто спасшийся сам, избавленный от необходимости исполнить свою историческую метафизическую миссию. 

 

3. Как показать конец света?

Вершалинская театральная адаптация в постановке Петра Томашука так же, как репортаж о конце света Павлючука, предпринимает попытку обнажить механизмы, которые приводят к тому, что члены некого сообщества, вынужденные вопреки своей воле наблюдать за упадком собственной культуры во всех ее ежедневных проявлениях, болезненно реагируют на этот опыт, укрепляясь в убеждении, что они стоят перед лицом метафизического уничтожения. Охваченные мыслями о скором конце света, они стремятся к его обновлению. Одна из основных причин такого положения вещей — столкновение двух взаимоисключающих — как в бытовом, так и в аксиологическом плане — моделей мироустройства, выражающееся в коллизии образцов культуры, разных представлений о времени, и наконец, в отличии самой парадигмы жизненного опыта. Не случайно, чтобы рассказать об этих событиях, Влодимеж Павлючук прибегает к жанру репортажа. Интервью с автором, его размышления, наблюдения и впечатления от путешествия по деревням, в которых разыгрались памятные события, дополняют письма, воспоминания собеседников Павлючука и фрагменты из Библии, которую они цитируют по памяти. Здесь мы найдем также диалоговые партии, фиксирующие разговоры со свидетелями тех событий, отрывки из религиозных и военных песен, выдержки из хроники дьячка Марчука, озаглавленной «Необъяснимый психоз». Кроме того, в книге «Вершалин. Репортаж о конце света» отрывки молитв соседствуют с фрагментами социально-политических отчетов Белостокского воеводского управления, из которых следует, что пророк Илья, то есть Элиаш Климович какое-то время был под арестом по обвинению в убийстве неизвестного мужчины. Более того, в книге рядом с отрывками из трактата Александра Данилюка, заглавие которого «Пророк пришел к вдове Польше и поселился у ручья, как старый пророк Илья» частично совпадает с текстом объявления, повешенного когда-то пророком Ильей на дверях построенной им церкви, опубликовано также подтверждение получения письма, отправленного Данилюком правительству Советского Союза, в котором он предупреждал о втором пришествии Иисуса Христа и приближающемся конце света. Нашлось в книге место и для записей рассказов участников тех событий и для цитат из листовки «Пророк Илья строит в Польше город Вершалин», в которой утверждалось, что именно в этом городе будет новая столица мира. Кстати, стоит заметить, что сорок лет спустя после описанных событий, которые должны были привести к возрождению и обновлению действительности, из трех домов в Вершалине остался только один. Разный уровень объективности цитируемых источников, среди которых на одном полюсе находятся документы, а на другом — плохо поддающиеся объективному изложению рассказы о мистических видениях и пророческих снах, помогает Павлючуку показать сложность описанных событий и позволяет также подчеркнуть разницу в уровнях отстраненности от материала, характерную для разных способов его подачи, что в свою очередь усиливает эффект многоаспектности повествования благодаря чему возрастает убедительность и правдоподобие отдельных рассказов. 

В свою очередь Петр Томашук, создавая театральный спектакль, перенес эту гетерогеничную форму репортажа на сцену. В его постановке с чисто повествовательными элементами и монологами, которые часто произносятся не одним, а несколькими актерами, и относительно редкими диалоговыми партиями соседствует чтение вслух отрывков из упомянутого трактата Александра Данилюка, декламация писем и исполнение религиозно-апокрифических и военных песен. В художественном методе открытости и стилистической вседозволенности репортажного текста Павлючука режиссер Петр Томашук увидел большой сценический потенциал и интересные формальные возможности, то есть текст репортажа повлиял, во-первых, на сам принцип сегментации отдельных эпизодов спектакля, во-вторых, на его небывалую полифоничность, благодаря которой сформировался в значительной степени музыкальный характер представления*. Исходным пунктом для создания музыкальной структуры спектакля во многом стали уже упомянутые здесь религиозно-апокрифические песнопения, почерпнутые из песенника, изданного в 1935 году и озаглавленного «Духовные песни второго пришествия Христова», написанные Павлом Бельским, прозванного апостолом Павлом. Раньше Бельский торговал сукном, был церковным дьячком, а потом стал одним из ближайших соратников пророка Ильи и одним из первых назвал его в своих песнях Богом и Богом-Отцом. В песнях этих рассказывается о воскресении Лазаря, о рождении, мучениях на Голгофе и распятии Христа с той лишь разницей, что описанные события происходят не два тысячелетия назад, а — как утверждает автор — все они имели место в 1930 году на Подлясье, жители которого в результате участия в бурных исторических и цивилизационных переменах (мировая война, Октябрьская революция и технический прогресс) и крушения близкой им системы ценностей массово создавали секты и разные их ответвления. В ситуации пассивности создателя они принимали на себя роль библейских персонажей, например, Богоматери. Только в Бельском повете их было в то время несколько. Об одной из них — Ульяне, дочери Яна из деревни Канюки, известной легким поведением, любовью к водке и развлечениям (что в деревне, славящейся на всю округу своими пьянками и драками, не было ничем удивительным) Бельский упоминает в своей песне. Апостол пророка Ильи представил ее как девицу, мать бога, которая сохранила чистоту до последних дней жизни. Павлючук цитирует эту песню в своем «Репортаже о конце света», а в спектакле Томашука актеры исполняют ее хором в знак поклонения. Звучит она так:

Семья святая в доме былаИ Мать Ульяна с нею жилаЧистая Дева, Матерь ТворцаТы сохранила честь до конца.За жизнь святую Бог наградилИ всех воскресших Тебе вручилПять лет прошло, как Бог Тя избралЮжной Царицей и Духа дал. (стр. 51)

 

В постановке Томашука исполнению религиозно-апокрифических песней сопутствует громкое коллективное чтение молитв, а также пророчеств и объявлений о том, что пророк Илья как раз пишет третье свое завещание, которое станет дополнением к Ветхому и Новому Завету. Все это происходит под аккомпанемент гимнов и военных песен. Исполняются, например, гимн «Боже, царя храни» и песня «Священная война». Появление в театральном спектакле этих произведений становится опосредованной музыкальной информацией о смене времени действия, которое из дореволюционного периода переносится во время Второй мировой войны. Сосуществование этих произведений с апокрифическими песнопениями указывает на совмещение религиозного фанатизма с верой в идеи революции. 

Но вот что интересно — упомянутые песнопения в исполнении представляющих деревенское сообщество актеров носят скорее оргиастический, чем литургический характер. В то время как на сюжетном уровне стремление к обновлению мира уживается с самоуничижением и экстазом, в музыкальном плане многоголосому пению сопутствует поклонение не только иконам, но и портретам персонажей, которые еще при жизни стали предметом идолопоклонства, что нашло свое отображение также в сценографии спектакля, поскольку некоторые из находящихся на сцене актеров были «оправлены» в светящиеся рамки.

Стоит обратить внимание и на то, что в спектакле театра «Вершалин» многочисленным приемам, служащим усилению правдоподобия рассказанной истории, сопутствуют сигналы дезиллюзии, создаваемые прежде всего актерской игрой. Среди усиливающих правдоподобие стратегий нужно назвать, во-первых, чтение персонажами книг, объявлений и документов, во-вторых, исключение из спектакля фигуры повествователя — антрополога и религиоведа — присутствующего в книжной версии: его рассказы как от первого, так и от третьего лица в спектакле переданы действующим лицам, чьи реплики часто выдержаны в поэтике повествования. Вместе с тем к главным сигналам, разрушающим сценическую иллюзию, следует причислить прежде всего то, что актеры, играя определенных персонажей, одновременно рассказывают о них в третьем лице. Столкновение приемов, благодаря которым у зрителя складывается впечатление участия в представлении нон-фикшн, с актерской техникой, разрушающей иллюзию, приводит к сценическому эффекту гротеска, в котором земное, повседневное может сосуществовать с тем, что необычно, связано со сферой сакральной, что вырастает из потребности метафорического духовного перерождения, но одновременно соседствует с мошенничеством, желанием повлиять на судьбы сообщества, а то и просто со стремлением к власти. 

В спектакле театра «Вершалин» Петр Томашук, можно сказать, переводит репортаж Павлючука с языка текста на язык театра. Творчески используя текст антрополога и языковеда, режиссер конструирует автономное произведение, которое, не отказываясь от текста-источника, вносит в пространство театральных практик дополнительную эстетическую ценность, рассказывает о духовности потерявшегося на перекрестке эпох и культур сообщества, чтобы подвести итог этому опыту «конца света» в иронической сцене, когда расстрелянные соратники пророка Ильи маршируют к украшенным цветами воротами с надписью: «Ворота в рай».

 

 

Театр «Вершалин» в 1991 году основали Петр Томашук, Тадеуш Слободзянек и группа молодых актеров-кукольников. Театр работает в городе Супрасль (Подляское воеводство).