Новая Польша 11/2017

Бердичевское эссе

Уже всего десятилетие отделяло нас от момента падения трех империй, воцарившихся после Венского конгресса на землях Центральной и Восточной Европы, когда мой отец взял меня с собой в путешествие по Междуморью. Сразу после жатвы мы выехали из окрестностей Бара и не спеша двинулись на север. Мы ехали по бывшим территориям Ягеллонской Речи Посполитой, которые я немного знал по прошлым поездкам. Однако мысли наши и разговоры на сей раз обратились к будущему.

Власть трех императоров в воображении подданных явно пошатнулась. Можно уже было предвидеть закат установившегося порядка. Само приближение этого мгновения становилось порой ощутимо, как чувствуешь предваряющий лихорадку озноб. Тем труднее было не думать об отречении монархов, бегстве министров, открытии тюрем, словом, о конце нынешней системы. Мы лишь понимали, что новая глава истории откроется созывом конституционных собраний. Какие организационные идеи и какие интересы населения окажутся на повестке дня?

Словно искры в густом дыму, возникали и гасли эти вопросы в разговорах с местной интеллигенцией, революционерами всевозможного разлива, деятелями самоуправления, мещанами и крестьянами. Из этих разговоров не вырисовывалась никакая конкретная картина. Дело в том, что былая Речь Посполитая оставила после себя в этом краю бесконечное множество социальных, национальных, религиозных и профессиональных групп; каждая, казалось, была ограничена языком и обычаями, не имея никакой связи и даже почти не соприкасаясь с прочими. Возвращение к условиям, при которых возникло это странное историческое образование, представлялось невозможным, во всяком случае, путем революции и конституционных собраний. К тому же Запад, где в ту пору торжествовал национализм, в качестве примера для подражания предлагал лишь национальное государство в состоянии вечной угрозы и перманентной мобилизации. Эта модель казалась непрактичной, слишком далекой от реальности Междуморья. Впрочем, после двух войн она приелась и Западной Европе.

 

*

Бердичев был одной из первых остановок на пути, который через Минск и Ковно вел нас в Ригу. Другие города, увиденные по дороге, немного заслонили воспоминания о нем. Я бы не сумел точно его описать. Бердичев окружали утопавшие в зелени садов предместья. Припорошенная пылью темная листва черешен и слив казалась жестяной. В крытых соломой хатах жили только колесники, кузнецы, «кабанники»; деревянные усадьбы занимали господа шляхтичи, обедневшие, предававшиеся свободным профессиям и обучавшие молодое поколение в местных школах.

В центре города, служившем одновременно торговым районом и гетто, на мощеных улицах стояли трехэтажные дома, побеленные известью, к которой, по тогдашнему обычаю, добавляли щепотку ультрамарина или водных красок розового и шафранового цвета. Летом проезжающие телеги поднимали облака пыли.

Самым роскошным зданием был кармелитский монастырь, теперь занятый российскими учреждениями. Расскажу еще коротко об истории города: Бердичев был построен во времена Гедемина, его брал Хмельницкий, барские конфедераты капитулировали здесь после продолжавшейся месяц осады, после разделов Польши он пережил период упадка, продолжавшийся до середины XIX века.

Неизменной деталью Бердичева был находящийся за пределами города просторный холм, шелестевший на ветру сухими травами. Знаменитая на всю страну Лысая гора, место ведьминских шабашей.

Через несколько дней мы уехали из Бердичева, куда мне уже не суждено было вернуться. Память о нем долго дремала во мне. Лишь спустя полвека я стал все чаще к ней обращаться. В 1909 году я напрасно — как мне казалось — искал там образы будущего. Я ошибся. В Бердичеве я увидел несколько поразительных примеров прошлого, но не сумел их прочитать.

 

*

На улице Махновецкой, главной артерии Бердичева, находилась лавка Шафнагеля, куда господа шляхтичи из ближайших и далеких окрестностей, особенно перед праздниками и семейными торжествами приезжали за перцем, имбирем, ванилью и прочими колониальными товарами. Это был центральный пункт польского Бердичева. «На Махновецкой, у самой лавки Шафнагеля» — писал Михал Чайковский.

Длинная череда транспортных средств стояла перед лавкой: кареты, коляски, фаэтоны, экипажи, брички, шарабаны и телеги. Вдоль них, парами или небольшими группами, прохаживались, ведя оживленные разговоры, приезжие в пудермантелях. Для рассеянных по повяту сарматов, помещиков или конторщиков улица Махновецкая и лавка Шафнагеля служили главным местом встреч и источником свежих новостей. Проходя мимо, я слышал обрывки разговоров об именинах у тети Теклы, о крестинах у Капруцких, о том, как Шулдыбулдович пытался купить в Ярмолинцах четверку лошадей, и что из этого вышло. Слегка понизив голос, говорили также de publicis, об известиях, которые Хейбович привез из Петербурга, а Тетович — из Варшавы. Делились информацией о ценах на зерно, привезенной купцами из Одессы. Всевозможного рода сведения можно было также почерпнуть в бердичевском гетто, где многие имели родственников в Нью-Йорке и в Буэнос-Айресе.

Беседы велись весело, по-деревенски громогласно; все радовались встрече и возможности обменяться новостями. Передо мной была картина глубокой провинции; вести из мира доносились до нее редко и с запозданием, благодаря рассказам путешественников. Местная летопись состояла из происшествий, едва ли превосходящих по своей значимости приключения Шулдыбулдовича в Ярмолинцах.  Казалось, что кроме сроков оплаты векселей не было у прогуливавшихся по Махновецкой иных забот. Их историческое сознание — Geschichtsbewusstsein, как называют это немцы — дремало. Они жили в тихом уголке, вдали от главного потока событий, которые готовились принести — в том числе и в Бердичев — большие перемены.

Я был тогда очень молод, но уже повидал столицы Западной Европы, где вершились судьбы мира. Я видел прусских офицеров с палашами, путающимися в полах синих мундиров, австрийских офицеров в обтягивающих блузах и шако с кокардой, видел, наконец, французских военных в красных штанах. Я знал имена государственных деятелей, державших руку на пульсе.

Вид сарматов, прохаживающихся «у самой лавки Шафнагеля», развлекал меня. Я еще не знал Фукидида и — подобно другим европейцам — не видел отчетливо неизбежного конца войны за первенство на континенте, главные участники которой как раз занимали исходные позиции. Я также совершено не предполагал, что образ Махновецкой улицы станет для меня мерой вещей, своего рода тростником, которым ангел Апокалипсиса велит мерить институты и людей.

Лишь спустя тридцать пять лет, когда на террасе женевского кафе я прочитал первое обширное сообщение о ялтинской конференции, собрание шляхтичей у лавки Шафнагеля встало у меня перед глазами, как живое. В рамках американо-русского мира разделенная Европа приобрела масштабы провинции. Занятые своей prosperity, словно бердичевские сарматы — продажей зерна и уплатой векселей, европейцы не в силах изменить установленный в Ялте порядок вещей. Кое-кто с недоверием или даже возмущением взирает на новую ситуацию. Кто помудрее, советует не дергаться, терпеть, ждать. Даже беседы европейцев уподобились Бердичевской модели. Сведения из мест, где принимаются решения, приходят в запоздалых и искаженных версиях, словно рассказы Хейбовича о поездке в Петербург.

 

*

Проходя вечером по темной улице, мы заметили освещенные окна, из которых доносились голоса — будто кто-то читал молитву. Бердичевские евреи были преимущественно хасидами и имели — если верить энциклопедии Брокгауза — семьдесят четыре молитвенных дома. Мы приблизились, голоса стали слышны отчетливее. Мы остановились, прислушиваясь. Читали вслух первый том «Капитала» Маркса. Мой отец постучал в окно, за стеклом показалось бледное лицо. Остаток вечера мы провели с местными марксистами за чтением «Капитала».

На столе стояла керосиновая лампа, освещавшая нищую портняжную мастерскую. Вокруг сидело несколько представителей этого весьма дурно оплачиваемого ремесла. Владелец единственного экземпляра «Капитала» громко и певуче читал текст, делая паузу после каждой фразы. Когда он умолкал, гости просили объяснить или повторить трудные места.

«Капитал» — чтение непростое, но то, что я тогда услышал, не походило на работу с трудными текстами в школе. Там целью коллективного чтения является прояснение прочитанного, объяснение неясных мест при помощи уже усвоенных терминов, включение их в систему ранее полученных знаний.

Бердичевские портные не ставили перед собой такой задачи. По мере чтения Маркс делался все более туманен, но это их ничуть не отталкивало. Читаемый текст представлял собой для них истину, не следующую из каких бы то ни было уже известных вещей и поэтому не поддающуюся объяснению. Они читали так, как читают верующие люди, усваивая текст не посредством его понимания, а посредством экзальтации, ставя заключенную в нем истину превыше любого данного опыта.

Воспитанный на позитивизме, я с изумлением внимал этому удивительному чтению, для которого Маркс, казалось бы, подходил менее всего. В странном возбуждении портных я был склонен видеть некий болезненный результат хронического недоедания и недосыпа. Я ошибался. Передо мной был образец мышления, которое позже распространилось и среди отлично откормленного населения Европы.

Бердичевских портных я вспоминал, читая в «Тан модерн» пространную апологию сталинского террора, принадлежащую перу Мерло-Понти, будущего профессора Сорбонны. Случилось это незадолго до откровений Хрущева и выноса тела диктатора из ленинского мавзолея. Это была далеко не первая западная ода советскому террору; похвала ученого философа, чья риторика и экзальтация отличались большей литературностью, лишь адресовалась более искушенной публике. Однако позиция автора поразительно напоминала Бердичевскую модель. Сталин являлся для него герольдом истины, несопоставимой с ранее усвоенными понятиями и опытом.

 

*

Бердичев эпохи революции я знаю лишь по рассказам брата, мобилизованного в 1917 году и отбывавшего службу в отряде бронеавтомобилей.

Вокруг железнодорожной станции стояло несколько десятков тысяч солдат разных войск: после гибели или бегства офицеров они покинули фронт и с оружием в руках отступали вглубь страны. Разгрузить Бердичев никак не удавалось — составов не хватало, а в город прибывали все новые отряды дезертиров.

В ожидании транспорта избранные отрядами солдатские советы обсуждали судьбу арестованных в Бердичеве генералов из командования южным фронтом. Большая толпа солдат окружала здание, в котором держали задержанных генералов, его охраняли юнкера школ прапорщиков, будущие добровольцы. Время от времени толпа начинала грозно гудеть: Отдайте их нам в руки. Так проходили часы и дни; все ждали возможности уехать.

Тем временем велись переговоры между кадетами и солдатскими советами. Кадеты были в абсолютном меньшинстве, но дезертировавшие солдаты, прежде всего, стремились домой. Было решено отправить арестованных генералов в Могилев, где находилось расформировываемое в тот момент командование фронтом.

Железнодорожное сообщение было плохим, все затягивалось, количество спорных вопросов росло. По мнению солдатских советов, находящиеся под стражей генералы могли быть отправлены в Могилев только в вагонах для арестантов, которые в Бердичеве отсутствовали. Дни проходили за бесплодными переговорами, которые время от времени прерывались криками: «Отдайте их нам в руки».

Военная радиостанция на Лысой горе находилась в руках восставших и неустанно призывала солдат к прекращению военных действий, созданию советов и подавлению контрреволюции. Однажды по Бердичеву разнеслась весть о том, что новый мифический командующий южным фронтом, генерал Корнилов, послал полк оренбургских казаков, чтобы захватить или уничтожить радиостанцию. Советы приняли решение защищать станцию, но мечтающим о доме солдатам неохота было копать окопы и воевать с казаками. Тогда вспомнили о бердичевском отряде бронеавтомобилей. Большая их часть находилась на ремонте, который осложнялся отсутствием запчастей. Лишь несколько автомобилей находилось в состоянии боевой готовности. Отыскали разбежавшихся по городу шоферов и велели им тянуть жребий. Мой брат оказался среди тех, кому предстояло защищать Лысую гору. Он отговаривался тем, что его взяли из госпиталя, но товарищи и слышать ничего не хотели: «Вытянул жребий — поезжай». Брат больше не сопротивлялся; ему пришло в голову, что на вооруженном легким пулеметом быстроходном автомобиле ему, наконец, удастся бежать из Бердичева.

Автомобили заняли позиции на склоне Лысой горы. Брату досталось место у тракта, на котором в облаке пыли показались черные мундиры казаков. Вместо того, чтобы развернуться перед Лысой горой, они спокойно ехали четверками на Бердичев. Впереди медленной рысью двигались полковник и двое офицеров. В их движениях было нечто необычное, что привлекло внимание брата. Когда они приблизились, он увидел, что руки у них связаны за спиной.

Этот последний образ Бердичева, которым я располагаю, наводит на параллели и размышления. Европейский Запад видел падение режимов Вильгельма II, Муссолини и Гитлера. При этом оказалось пролито море крови, но не был отмечен ни один достойный внимания акт неповиновения. Судя по сочинениям хотя бы Г.Д. Торо, Селина и манифестам сюрреалистов, «редкая и трудная добродетель неповиновения» имела здесь своих приверженцев, но следы ее можно обнаружить лишь в плодах воображения. В действительности же со времен Наполеона культ дисциплины любой ценой является одной из важнейших черт европейской цивилизации. Будучи необходимым условием войн за власть на континенте, она в результате и подготовила Европу к нынешней роли провинции.

Перевод Ирины Адельгейм