Новая Польша 2/2013

ИЗБРАННЫЕ ПЕРЕВОДЫ УЧАСТНИКОВ ВРОЦЛАВСКОГО МАСТЕР-КЛАССА

Поскольку мастер-класс проводился во Вроцлаве и планировалась встреча с Тадеушем Ружевичем, возникла идея перевода его стихов. Благодаря Яну Столярчику мы получили шесть стихотворений из книги Ружевича «то да сё», которой еще только предстояло выйти в декабре. Оригиналы стихов были разосланы участникам мастер-класса заранее, так что работа началась еще до приезда во Вроцлав. Здесь приводятся по одному переводу пяти стихотворений и три перевода стихотворения (из восьми), вызвавшего как наибольшие трудности при осмыслении, так и наиболее разнообразные решения.

«Домашнее задание», перевод стихотворения Чеслава Милоша «Żywotnik», я дала участникам мастер-класса, честно признавшись, что сама на нем «зубы обломала». Далеко не все переводы оказались удачными. Выбираю лучшие.

Тадеуш Ружевич

ШЕСТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ ИЗ КНИГИ «ТО ДА СЁ»

Улов

небеет

бледнеет

белеет

ветреет

пейзаж и человеческий образ

почему мне нельзя к этому бедолаге

прикоснуться стихом пером

снова вдохнуть в него жизнь

я случайно поймал его

а теперь он сквозь память

сквозь слова вытекает

и отплывает в ничто

а ведь эта мгновенная

фотография взглядом

была явлением Сущности Человека

никакого голоса свыше

только два слова

«добрэ утро»

и лицо старика

в синей рабочей куртке

выцветшие глаза

щетина белесая

мятая шапка, вместо трости

сучковатая палка

черные (пыльные) башмаки

15-16 июля 1978 года, Дом творчества в Ситнякове, Болгария.

                                           Перевела Анастасия Векшина

еще один день

начинался

слепой день

без рассвета света

я начал вставать

вместе с ним

в пять в шесть

начинался день

встряхивался за окном

чёрный стряхивал воду

с ветвей с перьев

я поднимался

с незрячим днём

под каркающей тучей

кто-то умерший

впутался в мои

мысли пишущие пальцы

я говорил без слов

с ним ему

начинался какой-то день

теперь часто бывает суббота

два раза в неделю

вчера был вторник или пятница

сегодня воскресенье

знаешь

я снова написал стихотворение

вчера я прочитал

моё стихотворение которое вы написали

перед смертью

обрадовался что мы пишем

похожие стихи

я пишу стихи которые

похожи на стихи

многих поэтов

исполняется мечта

моей жизни

антология польской поэзии

без дат и без фамилий

произведения анонимных авторов

как это прекрасно

нет премий

за сочинение стихов

                                         Перевел Денис Пелихов

на ты с Чеславом

Не «тыкали» мы,

не пили на

«брудершафт» («братаясь»)

всегда говорили друг другу

учтиво вы

был уговор

что «ты» это не для нас

а знакомы были мы

пожалуй лет 55

я не называл его ни

Чеслав ни Чесь

ни Чесек

не было такой потребности

ни ему ни мне

между «вы» и «вы» не может быть той

формы общения, которая может

быть между

Тадзем и Чеськом.

Перевела Наталия Процкая

из-за буквы

полумёртвые они еще грызутся

всё торгуются между собой

из-за слова

из-за буквы

на обелиске

ладно бы речь шла всего лишь

о том что в слове

стражался

есть одна лишняя буква

ладно бы речь шла

о букве «т»

но у них речь идет обо всём слове

о смысле истории

о том что он сражался

за нас

за них за нас

за вас

кровь сердца

кровь былого

разбавлена словами

беззубых стариков

которые грызутся

за погребенные ставшие пеплом кости

молодую кровь переливают сейчас

из пустого в порожнее

сводят счёты счета выставляют на счётах

костяшки щёлк-щёлк туда горы трупов

сюда крематорный дым

слышите как щёлкает зубами

разношёрстная

свора псов

националистов

что

наполняют ненавистью

слова «прощается вам»

видите стариков

над могилой

неизвестного и известного солдата

трупным ядом ненависти

отравляют они молодые сердца

и головы внуков

сказал же Неизвестный

вам поэт наш поэт

«Не Бог создал прошлое, смерть и страданье,

Но тот, что рвет закон (...)

Прошлое — нынче, чуть-чуть лишь подале (...)»1

                                                              Перевел Владимир Окунь

 1 Из стихотворения Ц.Норвида «Прошлое» (пер. Н.Горбаневской)

                                                 

профессия: литератор

вижу и описываю

это эпика

роман повесть

чувствую и описываю

это лирика

поэзия

думаю и описываю

это философия

«дидактическая» поэзия

чувствую вижу думаю

и должен Это описать

это вдохновение

чтение переписывание

поправки и чтение

молчание и бешенство

прочитывание

именно это и есть «профессия»

писателя поэта и

литератора

Перевел Владимир Штокман

боюсь бессонных ночей

Как за тридевять земель

да за тридевять морей

был в Узбекистане хен он

не боялся бессонных

ночей принесло его из Самарканда

да в Констанцин

на Собеского 21

глядь хен под руку идет

с королем Стасем

Телком да Боем да Монте (с кем?)

пробуждаюсь

верчусь с боку

на бок потом на третий

четвертый да сколько же этих боков?

боюсь я бессонных ночей

прямо не знаю что делать

с ногами с ушами волосами

глядь

хен-то уже в Самарканде

под руку с Тамерланом

этот Тимур-Хромец

вот уж был супер-любитель резни геноцида

хен и там хен и сям

тут палит на Поморском валу

там штурмует Варшаву

а тут Иренку (у меня отбивает)

на танго просит

аж Люцину великую

как возгордился гляди

он же ей едва до груди

недомерок

но мы недомерки

сила...

вот и Наполеон и старина Фриц Великий

были не выше...

и Александр Мать-его-Донский

corpore parvus erat

и маленький рыцарь что усик крутит

братный тоже не longinus

айда! Юзек купим себе котурны

а после... марш-марш

в свои урны...

                                     Перевела Татьяна Дубинина

я боюсь бессонных ночей

Ой да хен за семью горами

ой да хен за семью лесами

в Узбекистане был хен

он не боялся бессонных

ночей занесло его из Самарканда

в Констанцин

на Собеского 21

смотрю он идет под руку

с королем Стасем

Циолеком Боем и Монте (скье?)

просыпаюсь

переворачиваюсь с одного боку

на другой после на третий

четвертый да сколько их у меня?

потому что не знаю что делать

с ногами с ушами волосами

смотрю

а тот уже далеко в Самарканде

под руку с Тамерланом

ведь это же

Тимур Хромой мясник

это был суперпалач

то тут хен то там

тут шмальнет из ружья на Поморском валу

там завоевывает Варшаву

а тут Иренку (отбитую у меня)

на танго просит

самоё Люцину

вот как его заносит

он к ней на грудь головой бросается

коротышка

но мы коротышки

это сила...

и Наполеон, и Старый Фриц Великий

были маленькие, как...

и Александр Маке-Донский

corpore parvus erat

и маленький рыцарь так и стригущий усами

братный тоже не longinus

эй! Юзек купим котурны

а потом... марш марш

да в урны...

                                                  Перевел Лев Оборин

Боюсь бессонных ночей

Хен ли за семью горами

хен ли за семью лесами

в Узбекистане жил-был хен

он не боялся бессонных

ночей занесло его из Самарканда

аж в Констанцин

на Собеского 21

смотрю идёт под руку

с королем Стасем

Циолеком и Боем и Монте(скьё?)

просыпаюсь

поворачиваюсь с одного боку

на другой потом на третий

четвертый сколько же у меня боков-то?

боюсь бессонных ночей

ибо не знаю что делать

с ногами ушами волосами

смотрю

а хен уже в Самарканде

с Тимер-Ленгом под руку рассекает

с Тимуром-Хромцом живорезом

вот уж был редкостный кровопийца

хен тут хен там

тут бабахнет на Поморском валу

там Варшаву возьмёт с налёту

здесь Иренку (у меня отбитую)

вот уж саму диву Люцину

на танго просит

куда кичливость его возносит

а головой-то не выше бюста

шибздик

нас шибздиков

нет сильнее

ведь и Наполеон и старина Фриц Великий

были малы как...

и Александр Мачо-Донской

corpore parvus est

и малютка-рыцарь что стрижет усами

братный тоже не longinus

Гей! Юзек, станем на котурны

а потом ать-два

до урны...

                                            Перевела Лада Сыроватко

Комментарий к стихотворению «Я боюсь бессонных ночей»

Стихотворение насыщено сложной и многозначной игрой слов, связанной с биографией, названиями и темами произведений Юзефа Хена (род. 1923) — польского прозаика и сценариста. В начале Второй Мировой войны Хен бежал из Варшавы на восток и оказался на территории, оккупированной Советским Союзом. Почти все его родные, оставшиеся в Польше, погибли в гетто или лагерях. В 18 лет был призван в Красную армию. В 1942 был отправлен в армию Андерса, но эвакуироваться с ней не смог (возможно, его не взяли по состоянию здоровья, но более вероятно, потому что еврей). Когда армия эвакуировалась в Иран, добрался в Самарканд (Узбекистан), где учился в педучилище, работал рабочим на винно-водочном заводе. Долго добивался, чтобы его взяли в армию. В 1944 был наконец взят в польскую армию, создававшуюся на территории СССР под названием Войско Польское. Оно, в частности, принимало участие в битве за прорыв Поморского вала — сильно укрепленной линии обороны немцев. Заметим, что ни в этой битве, ни во взятии Варшавы Хен участия не принимал. В интервью «Новой Польше» он говорит: «...мы шли из Жешува вперед — освобождая Дембицу, Тарнув, Бохню и двигаясь на Краков...» После войны Хен начал печататься и с годами стал популярным писателем и киносценаристом. Среди его книг — три тома дневников «Не боюсь бессонных ночей», давших название стихотворению Ружевича, биографические книги «Шут — великий муж» об упоминаемом в стихотворении Бое (Тадеуше Бое-Желенском), «Я, Мишель Монтень...» — автор стихотворения «колеблется», о каком Монте идет речь, тем более что Хену принадлежит еще и очерк о французских энциклопедистах; «Мой друг король. Повесть о Станиславе Августе», откуда в стихотворение попал король Стась. С ним же связан и Телок (Тёлек, или, если угодно, Циолек, в переводе телок, теленок) — герб рода Понятовских: «...в белом поле вол, или теленок, цвета красного, идущий вправо. В нашлемнике выходящая голова теленка, также обращенная вправо...» (Русская геральдика. Гербы родов выезжих. Гл. 17). Не исключено, что с родом Понятовских связано и вышеупомянутое Монте: Conte di Monte Rotondo, граф Круглой Горы, — титул К.Л.Понятовского, внучатого племянника короля Станислава, и его потомков.

Констанцин — под Варшавой (ныне в черте города), где находился Дом творчества польского литфонда (на ул. Яна Собеского, 21).

Тимур-Ленг — в русской традиции Тамерлан, по прозвищу Хромец.

Люцина — по-видимому, знаменитая красавица-актриса Люцина Винницкая.

Aleksander Mace-Doński (в оригинале, переведено у разных переводчиков по-разному) — так по-польски (только, конечно, без дефиса и заглавной буквы в середине слова) пишется Александр Македонский (см. след. прим.).

corpore parvus erat — «был ростом мал», формулировка, часто встречающаяся в латинских сочинениях, в частности в переводе Марциала из Гомера, и в русских: «Певец Давид был ростом мал» (Пушкин), но нам важен лишь один случай ее употребления, крылатая фраза, автора которой мы не нашли: «Alexander Magnus corpŏre parvus erat», «Александр Великий (т.е. Македонский) ростом был мал».

маленький рыцарь — прозвище пана Володыёвского, героя одноименного романа Сенкевича.

Братный Роман — участник Варшавского восстания, затем коммунистический писатель, приближенный к партийным верхам. Заметим, что, парадоксально (и о чем вряд ли знал Ружевич), роман Хена «Тост», по которому снят к/ф «Закон и кулак», и роман Братного «Тают снега» вышли в СССР в 1989 (т.е. уже во времена «перестройки и гласности») в одной и той же антологии польских детективов.

longinus — вероятнее всего, в этом стихе имеется в виду «тоже не длинный» (длинный — longus). При подготовке комментария мы вспомнили ряд исторических лиц, носивших это имя: мученик-сотник Лонгин, философы Псевдо-Лонгин и Кассий Лонгин — тогда фразу о Братном можно было бы понимать (но не переводить!) как «тоже не мученик» или «тоже не философ». Однако, как указал нам специалист по Ружевичу Ян Столярчик, речь идет не об историческом лице, а о действующем лице исторического романа Сенкевича «Огнем и мечом» — это Лонгин Подбипента, «сорвиголова», худой и длинный, обладающий «нечеловеческой силой». Он погиб, прорываясь из Збаража к королю Яну Казимиру.

Комментарий составлен коллективно участниками мастер-класса

(особенно большой вклад внесла Лада Сыроватко)

и Натальей Горбаневской.

Czesław Miłosz

ŻYWOTNIK

1.

Niezbyt rozumny ale wyznaczony,

Żeby swoj język rodzinny uświetnił.

Pewnie za sprawą specjalnej ochrony

Wiek zatracenia i zagłady przeżył.

2.

Igraszka losu, ktory się otwiera

Tylko stopniowo, jak gdyby gra w karty,

Nie oczekiwał rozgłosu ni berła,

Ani że dotknie strun krolewskiej harfy.

3.

Pobożne dziecię, zabobonny chłopek,

I prostoduszny miał zostać do końca.

Jego naiwność czytali na opak,

Choć była śmieszna i zawstydzająca.

4.

W rejestrze plemion był Polak litewski,

Mieszkaniec baśni pogańskich i mitu.

W dzieciństwie słyszał starodawne pieśni,

Nie wiedząc o tym uczył się sanskrytu.

5.

Dymiła wojną porażona ziemia.

Mowiono wtedy, że bol nas oczyści.

Zazdrościł innym czystego sumienia

I wiary w triumf narodowej misji.

6.

Cierpiał i myślał, że cierpi za mało.

Szedł korytarzem w nieruchomym tłumie.

Wielu z nich jego pamięci żądało.

Czuł wstyd, że żyje i więcej rozumie.

7.

Można rzec o nim, że podziwiał ludzi

Albo ich kochał, co pewnie jest jedno.

Bo ostatecznie dla kogo się trudził

Skoro odrzucał abstrakcyjne piękno?

8.

W swoim myśleniu nieco pogmatwany,

Zgłaszał swoj udział w rozmowie pokoleń.

Bardzo potrzebni są tacy szamani.

Bez ich mamrotań co począłby człowiek?

9.

Trwało wznoszenie ogromnej katedry

Z westchnień, okrzykow, hymnow i lamentow

Na dom dla wszystkich, wiernych i niewiernych

Na poskromienie prymitywnych lękow.

10.

Inaczej mowiąc, wierzył, że są wagi

Albo i miary ostatniego sądu,

Kiedy ukaże się nareszcie nagi,

Bez udawania i światopoglądu.

11.

Bawił się poźniej nadzieją kompensat

Za to, że stary, głuchy i kulawy

Poszukiwania sensu nie zaprzestał

I nie chciał żyć z samej tylko wprawy.

12.

A dużo było niezrozumiałego.

Choćby dwoistość żądz i aspiracji.

Ostatnim słowem stało się „Dlaczego?”

Zanim świadomość i pamięć utraci.

[2002]

ЖИВУЧИЙ

Не одарён — скорее, предназначен

Родной язык раскрыть с особой силой,

В столетье нескончаемого плача

Он выжил под защитою незримой.

Игра судьбы была нетороплива

(Так опытный игрок скрывает карты):

Его рука сыздетства не спешила

Взять скипетр, прикоснуться к струнам арфы.

Ребёнок набожный и суеверный отрок,

Всю жизнь он оставался простодушным.

Конфузливая дикость шла за гордость,

Наивность диковатая — за ушлость.

Поляк литовский в племенном реестре,

Последний всплеск языческого мифа,

Из колыбельных, из потешек детских

Впервые получил урок санскрита.

Во все концы земли война дымила.

Твердили: «Нас страдание очистит».

Как он завидовал неколебимой

Уверенности в правде общей миссии!

«Страдаю мало», — он, страдая, думал.

Чутью послушный, памятью ведомый,

Шёл длинным коридором толп угрюмых,

Стыдясь, что жив и верой их не болен.

Сказать ли: «До того он восхищался

Людьми — или любил их, всё едино —

Что ради них, обычных, отказался

От красоты как высшего мерила»?

Слегка растрёпан мыслями, сумбурен,

В спор поколений взнос вложил подушный.

Как многие, шаманий слушал бубен:

Кто проживёт без этих погремушек?

Из вздохов, гимнов, тихих ламентаций

Возводятся незыблемые своды.

Здесь общий дом для верных и отпавших,

Здесь укрощенье первобытных фобий.

Он верил: есть весы с неложной мерой.

На Страшный Суд все явятся такими,

Как есть — без покрывал мировоззрений,

Без фиговых листков идей. Нагими.

Всё тешился надеждой: возместится

И хромота, и глухота, и старость,

Всё смысл искал и не хотел смириться,

Что только по привычке жить осталось.

А сколько в ум вмещаться не хотело —

Да хоть бы двойственность его желаний.

Последнее, что выдохнул: «Dlaczego?» —

И всё померкло: память и сознанье.

Перевела Лада Сыроватко

ЖИТИЙНИК

1

Не слишком мудрый, был он предназначен

К тому, чтоб свой язык прославить в мире.

Его опека свыше, не иначе,

В век катастроф от гибели хранила.

2

Как шулер забавлялся рок лукавый,

Поочередно раскрывая карты,

И он не ждал ни скипетра, ни славы,

Ни что коснется струн священной арфы.

3

Он с детства был благочестивый малый

И простодушным до конца остался.

В наивности его подвох искали,

А он, стыдясь, смешным себе казался.

4

Был помесью поляка и литвина

Из сказки, из языческой легенды.

Ребенком, слушая напев старинный,

Санскриту он учился незаметно.

5

В войну земля сплошной дымила раной.

Завидовал он говорившим твердо

О пользе очистительных страданий

И о триумфе миссии народной.

6

Страдал, жалея, что страдает мало,

Шел коридором, где толпа застыла.

И столько мертвых к памяти взывало,

Что жить и мыслить ему было стыдно.

7

Людей любил или дивился только?

Еще вопрос, считать ли это разным:

Ведь он трудился, отвергая стойко

Любой абстрактной красоты соблазны.

8

Порой блуждала мысль тропой окольной,

Но в споре поколений вес имела.

В таких шаманах есть большая польза —

Без плясок с бубном не начнется дела.

9

По вздоху, вскрику, по слезе, по гимну

Строительство собора шло с размахом —

Во разрешенье разногласий мнимых,

Во укрощенье первобытных страхов.

10

Иначе говоря, он верил в чаши

Весов и в меры, то есть в суд последний,

Где будет взвешен он как есть, без фальши,

И без одежд, и без мировоззренья.

11

Он тешился надеждой компенсаций

За то, что став и хром, и глух под старость,

До смысла все пытался докопаться,

Одной привычкой жить не соглашаясь.

12

Но даже личных чувств и притязаний

Не смог понять он противоречивость.

С последним «почему?» угасла память,

А следом и сознанье отключилось.

Перевела Татьяна Дубинина

ВЕЧНОЗЕЛЕНЫЙ

1.

Не за ум, но за нечто иное был призван

Польскую речь утвердить знаменитой.

Пережил свой век и его катаклизмы —

Видимо, был под особой защитой.

2.

Им играла судьба, и в игре открывалась

Медленно, будто умелый картежник.

Славой не был обласкан; рука не касалась

Арфы монарха, регалий вельможных.

3.

Он набожность детства из сердца не вытряс,

Простодушие также осталось на месте.

Только ему, в ком все видели хитрость,

Эта наивность не делала чести.

4.

Родом он был из литовских поляков.

Сказки и мифы достались в наследство.

Он не различал еще призрачных знаков

Санскрита, впитанных с песнями детства.

5.

Оставляла война за собой пепелища.

Иные искали надежду в потере.

Боль, говорили, нас сделает чище.

Как он завидовал искренней вере!

6.

Сквозь толпу неподвижных пытался пробиться.

Думал: еще ему мало страданий.

Помни о нас, говорили те лица.

Он стыдился своих и жизни и знаний.

7.

Можно сказать, что он людям дивился,

Или — что одно и то же — любил их.

Для кого же иначе он отрешился

От красот абстрактных, некогда милых?

8.

В мыслях неточный и непостоянный,

На равных вступал в разговор поколений.

Миру нужны такие шаманы,

Как жили бы люди без их песнопений?

9.

На возведенье громады собора

Шли восклицания, гимны и вздохи.

Дом для неверных и верных, в котором

Усмирится страх примитивной эпохи.

10.

Верил он, если сказать по-иному,

Что к нему подойдут с неложною меркой

На последнем суде, где не стыдно нагому

И душа не покажется лицемеркой.

11.

В том, чтоб жить по привычке, мало отрады:

Он на поиски смысла пустил свою старость,

Хромой, тугоухий — и чаял награды,

Что за упорство ему причиталась.

12.

Многих ответов он не добился.

Например, отчего так двоились желанья?

Напоследок сказал «Почему?» — и свалился

В пропасть без памяти и сознанья.

Перевел Лев Оборин

Другие переводы заглавия: «Живу-честь» (Вера Виногорова); «Живучи» (Наталия Процкая) — в письме ко мне она объяснила множественное число: имеются в виду и автор, и язык; «Жизнестойкий» (Алла Чучина) с примечанием: Żywotnik — Туя, вечнозеленое растение. Символ благочестивого очаровательного человека, способного пережить упадок, следующий за периодом расцвета... Подобно вечнозеленому растению, одетому в природную зелень, он сохраняет приятный и милый внешний вид в самом тяжелом климате и в самую неблагоприятную погоду (EMSYI,таб.51-11, с.322). Дерево представляет неистощимую жизнь, а потому оно эквивалентно символу бессмертия (Эмблематика); «Живчик» (Александр Быков, в мастер-классе не участвовал, сделал перевод по подстрочнику участницы мастер-класса Ирины Титоренко) — это заглавие я и сама выбрала бы. Сергей Семенюк выбрал то же заглавие, что и Лев Оборин.

И, наконец, позже всех — и, по-моему, лучше всех перевел стихотворение мой коллега по мастер-классу Игорь Белов. Вот его перевод:

ЖИВЧИК

Лёгок он был на подъём, тот парень,

время убийц и утрат переживший —

знал он, что кто-то ему подарит

новую речь и заботу свыше.

С ним в подкидного судьба играла,

пряча тузы в рукаве до срока,

и в комплиментах под звон бокалов

он никакого не видел проку.

Набожный юноша, робкий мальчик,

был он таким — и таким же будет,

пусть даже это совсем не значит,

что простодушию верят люди.

Был он поляк, но поляк литовский —

там, где за сказкой полжизни скрыто,

песни былого почти по-свойски

в детстве учили его санскриту.

Дымилась от пролитой крови планета,

болтали, что боль очищает души.

Он молча завидовал вере этой

и тем, кто тогда уже знал, как лучше.

Страдал, и считал, что страдает мало,

шёл коридором стоящих смирно.

Солнце с упрёком над ним пылало.

Стыдно, что жив. И что умный — стыдно.

Нет у любви ни границ, ни правил —

чтоб над строкой не краснеть от злости,

ради читателя он оставил

свой бастион из слоновой кости.

Путаясь в мыслях, но не робея,

он разговаривал с целым миром.

Право, без эдаких чародеев

глохнут сердца и ржавеет лира.

Строился храм — из вчерашних песен,

завтрашних вздохов, молитв и плача,

дом, что вовеки не будет тесен

и не окажется вдруг утрачен.

И шелестело его устами

это предчувствие непростое —

мол, на последнем суде узнаем,

кто мы, зачем и чего мы стоим.

Пусть его зрение, слух и почерк

старость упрямо брала в кавычки,

смысла взыскующий днём и ночью

не научился жить по привычке.

Когда ж на границе вселенской стужи

сознание тлело и гасла память,

он только вымолвил «Почему же?» —

и ничего не успел прибавить.

Перевел Игорь Белов

Выбрала и подготовила к печати Наталья Горбаневская