Новая Польша 12/2017

Сто лет террора и заблуждений: 1917-2017 (ч.1)

С Орландо Файджесом беседовал Александр Гогун

Размышляя о причале, по волнам плывет «Аврора»,
чтобы выпалить вначале непрерывного террора.
Ой ты, участь корабля: скажешь «пли!» — ответят «бля!»

Иосиф Бродский. «Представление». 1986 г.


— Каково всемирно-историческое значение Великой октябрьской социалистической революции?
— Это было главное событие ХХ века, до сих пор мы живем в ее тени. Холодная война — противостояние капитализма и социализма — началась в 1917-м, а не после 1945-го. Взлет фашизма в Италии и национал-социализма в Германии были своего рода контрреволюцией большевизму — это открыто признавали обе стороны. Да и Вторая мировая война была последствием октября 1917-го, пусть и не прямым, но это было буйство сил, выпущенных наружу в Петрограде той осенью. И конечно, треть человечества жила, погибала и страдала под советским и иными социалистическими строями в Азии, Европе и Латинской Америке. Только сейчас, спустя столетие, мы по-настоящему осознаем колоссальное значение этого события, которое аукается нам до сих пор.
— Большевизм и нацизм — эти явления часто сравнивают. Приверженцы тоталитарной теории говорят, что принципиальных различий между ними нет.
— Не думаю, что эти сравнения дают многое, хотя далеко не только «тоталитаристы» видят аналогии. Вспомним Василия Гроссмана, его роман «Жизнь и судьба» — в сороковые годы даже иногда непросто было различить проявления этих двух режимов. Полагаю, что коммунизм должен быть оценен в контексте его истоков, по своим проявлениям и делам.
Существует фундаментальная разница между этими явлениями. Большевизм укоренен в европейской революционной традиции XVIII-XIX веков, якобинстве, в радикализме Великой французской революции, в идеях Просвещения о совершенном общественном устройстве. Фашизм и, в частности, нацизм были крайне националистическими, открыто отвергали и проклинали Просвещение, поскольку их взгляд на человечество был расово-иерархическим. Он предполагал разрушение отдельных этнических групп, геноцид.
— Некоторые исследователи подчеркивают близость коммунистов исламскому фундаментализму.
— То, что было очень важно для ленинской революции в 1917-м, стало образчиком для различных бунтовщиков по всему Третьему миру. Революция может быть сделана «извне» или «снаружи» — с помощью сильной, но небольшой вооруженной группы — этот урок Октября усвоили многие. Как и то, что «диктатура пролетариата», как ее называл Ленин, может сохраниться с помощью уничтожения врагов, развязывания и раскручивания Гражданской войны, натравливания одних слоев общества на другие для укрепления власти меньшинства, чтобы подчинить большинство — это все то, что мы видим в практике революционеров, не только тех, кто хочет учинить именно социалистическую революцию. Террористическая революция — да, можно сказать, что Исламское государство показывает нам определенные параллели с большевизмом.
Я не хочу обвинять Ленина в том, что он взрастил исламизм — это не так, но революционные стратегии большевиков и адептов ИГ — похожи. Гражданская война, поляризация общества, раздувание военных сил с целью сокрушить врага — это то, что мы наблюдаем в северных Сирии и Ираке.
— Какой период в истории коммунизма был наиболее опасен для человечества?
— Пожалуй, 1930-е, апогеем которых была ежовщина. Это было ужасно, это влияло, в первую очередь, на советских людей, но это обладало и международными последствиями. Сталинская государственная модель была за это ответственна, и позже, в 1940-е, это было экспортировано в Восточную Европу и ряд азиатских стран.
Хотя многие видят историю 1920-30-х годов как серию волн террора, не связанных между собой. Я не согласен с таким подходом, и полагаю, что все это было проявлениями одного феномена — сталинизма. Раскулачивание, депортация, коллективизация, искусственный Голод, насильственная индустриализация, репрессии против национальных меньшинств, Большой террор — все это стало частью одной политики — сталинской революции. Как следствие — создание общественного и политического ландшафта, находящегося в руках параноидального лидера. Ради безопасности — так, как он ее понимал — Сталин уничтожал целые слои общества.
— Какие наиболее солидные исторические работы на Западе последних лет проводят переоценку не террора, а внешней политики коммунистических государств?
— К сожалению, в отличие от документов по террору, многие московские архивные материалы, касающиеся внешней политики Советского Союза, остаются закрытыми для исследователей. Тем не менее, следует упомянуть работу Джонатана Хаслама «Холодная война России: от Октябрьской революции до падения Берлинской стены», изданную шесть лет назад на английском языке. Эта книга основана на результатах гигантского архивного поиска, проведенного на нескольких континентах! Только что я был в Латинской Америке, в Чили, и даже там специалисты исследуют влияние Коминтерна на политику Чили, но, повторю, нам нужно открытие соответствующих российских хранилищ документов.
— Когда на Западе наблюдался период наибольшей романтизации коммунизма интеллектуалами, восхищения этим явлением?
— Пик этой идеализации пришелся на 1930-е, когда на Западе была Великая депрессия и ее последствия, многие американцы и европейцы видели только успехи СССР и не хотели обращать внимания на темные стороны, к которым стоило присмотреться повнимательнее. Левая интеллигенция считала, что СССР меньшее зло, чем капитализм. Некоторых возили по «потемкинским деревням» в умирающей от голода Украине, и они не замечали голода и избегали смотреть глубже.
Но в более общем смысле романтизм в отношении советского эксперимента жил долго и умирал тяжело. Журналист Джон Рид со своей историей по-прежнему влияет на западное восприятие русской революции. На основании его книги «Десять дней, которые потрясли мир» был снят фильм «Красные», который прошел по ведущему американскому телеканалу и получил три «Оскара». Радио Би-Би-Си транслировало программу о русской революции по этой же книге. И это остается!
Это удивительно, как много левых интеллектуалов в Британии следуют этой традиции в XXI веке. Скажем, совсем свежая книга Тарика Али о Ленине в 1917-м — из той же оперы.
Я думаю, не все по-настоящему хотят понять, что же на самом деле произошло в 1917-м. Ведь большевики тогда уже заложили основу государственной практики, которая стала обыденной при Сталине. Многие до сих пор думают об Октябре как о рывке к возможностям, освободительном движении. Им можно говорить: «Случилось то, произошло это, столько-то людей были убиты, замучены, разорены в результате большевистского правления…». Но они отвечают: «Да… Но Октябрь! Все могло развиться и по-другому». Не в реальный социализм с его убожеством.
— Что больше всего завораживало их в советской практике?
— Во-первых, обещание идеала, в который они верили. И сложно отказаться от обещанного, даже столкнувшись с реальностью и тяжелым опытом, который сталкивается с идеалом. К слову, это притягивало и советских интеллектуалов. Во-вторых, привлекало действие советской власти, насколько она была активной, все время что-то предпринимала, бунтовала против старой системы и ветхого миропорядка. Многие западные интеллектуалы идентифицировали себя с большевиками, поскольку видели, как те отвергали систему, в которой они жили. Таким образом третье, что тянуло к советской системе — недовольство Западом. Вернемся в 1960-70-е и взлету так называемой ревизионистской исторической школы в США, связанной с широким левым народным движением и пытавшейся объяснить большевистскую революцию как точно такое же движение полувековой давности. Это явление, наверное, было больше связано с университетской политикой в Америке, нежели чем с советской практикой. Историки-ревизионисты «пинали» университетскую систему в США, устраивали мятеж против влияния старого поколения историков — таких, как Ричард Пайпс или Адам Улам — так называемых «историков Холодной войны». Ревизионисты бунтовали не столько за СССР, сколько бились со своей собственной системой.
— Есть ли разница в отношении интеллектуальных кругов к коммунизму в Америке и Европе?
— Значительная. В Европе — большое разнообразие политического спектра: консерватизм, либерализм, социализм — причем последний в нескольких вариантах, включая вполне умеренный — социал-демократы в Германии, лейбористы в Британии. В Америке же быть социалистом — это находиться за пределами политического спектра, на стороне. Там власть более поляризована.
Поскольку в Европе длительное время коммунисты даже заседали в парламентах — особенно стоит вспомнить еврокоммунизм — то отношение к нему не такое острое, присутствует значительное понимание, в том числе потому что его практика была не далеко в географическом смысле. Европейские интеллектуалы ближе миру, в котором пребывали русские марксисты в ХХ веке. Политические взгляды респектабельных европейских левых ближе воззрениям большевиков, которые взяли власть в 1917-м, чем взгляды американских властей.
С географической близостью связана еще одна особенность — в Британии среди исследователей господствует здоровый эмпирический подход к изучению большевизма, в том числе революции. Такой трезвый взгляд защищает от моды на восхищение коммунизмом, что, как я уже отмечал, наблюдалось в американской университетской среде в 1970-х годах. Тогда в США это было отчасти основано на идеях Мишеля Фуко.
— Россия сейчас не полностью отреклась от коммунистической идеологии и юридически является правопреемником не РСФСР, а СССР. В какой степени внешнюю и внутреннюю политику путинских властей вообще можно сравнивать с советской, а в какой — с имперской практикой?
— Путинщина смахивает на большой клубок разных идеологий и идей. Я бы назвал ее постмодернистской мешаниной из национализма, неосоветчины, русского империализма, даже идей Просвещения, неославянофильства и так далее. У него не столь идеологический посыл, сколько мысль сделать Россию великой и сильной в этом мире — так, как он это понимает. Это не система, у которой твердая идеологическая позиция, если иметь в виду старые идеологии XIX и ХХ веков. Это рефлексирование на уровне лексики о русской истории и географии. Несколько недель назад я был в Москве и посетил там исторический музей, так мы прервали гида, который вещал, представляя Ивана Грозного основателем русской демократии. Ведь он созвал Земский собор. Все, что было в русской истории, получает своеобразное оправдание. Линия величия проводится от Ивана Грозного к Петру, потом царю Николаю, Ленину, Сталину и потом сразу к Путину — как вершине русской истории. Это салат.
— Каковы перспективы коммунистических как режимов, так и движений в XXI веке?
— Сейчас Китай — социалистическое государство, управляемое компартией, как заявил ее последний съезд, прошедший на днях. Однопартийная система, какой бы она ни была. Есть режимы в Северной Корее, на Кубе, во Вьетнаме и Лаосе. Однако коммунизм, как мятежная сила, похоже, прекратил свое существование — в том смысле, в котором он опирался на европейскую революционную традицию XVIII-XIX веков. Да, коммунисты кое-где у власти, но идея пролетарского государства отошла в прошлое, почти ничего не осталось от того, что Маркс и Энгельс провозглашали 170 лет назад в своем «Манифесте», на основе которого нет и не предвидится ни одного государства.

Орландо Файджес — профессор Лондонского университета, один из ведущих исследователей большевистской революции. Его книга «Трагедия народа», посвященная захвату коммунистами власти, последующей Гражданской войне и голоду, впервые была издана в 1996 году на английском, получила пять литературных премий, опубликована также в России. Его второй мировой бестселлер — «Шепчущие: Частная жизнь в сталинской России» — появился на свет уже при Путине (2007), но так и не вышел в Москве. Вместо того, чтобы исправить несколько погрешностей, которые были найдены в книге, издательство, купившее права на перевод и даже осуществившее его, отказалось от публикации всей работы, сорвав проект.