Новая Польша 11/2005

ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Я пишу после выборов (парламентских) и перед выборами (президентскими). Поэтому заглянул в вышедшую после выборов «Политику» (2005, №40), заинтересовавшись статьей Адама Кшеминского, которая посвящена откликам соседей Польши, в том числе и России, — что тем более интересно, так как российские отклики приходят после летних избиений польских журналистов и дипломатов в Москве. Текст, озаглавленный «Как они нас видят?», начинается преамбулой, где говорится:

«Польские выборы вызывают в Европе интерес, но и опасения. Берлинская газета „Тагесцайтунг” бьет тревогу: „Польская катастрофа: антисемит, демагог и сторонник смертной казни выиграл выборы”. Хотя другие газеты, и не только немецкие, более сдержанны, однако и в них полно стереотипов на тему Польши и поляков: они, мол, русофобы, германофобы, проамериканцы, высокомерны и все время чего-то требуют. Что же, СМИ охотно пользуются стереотипами. В целом они к нам не расположены».

Игра в стереотипы стара как мир, и, быть может, было бы хорошо, если б мы сумели (как это произошло в польско-немецких отношениях) составить брошюру о стереотипах, функционирующих в польско-российском и польско-русском дискурсе. С Германией мы пока кое-как ладим. С Россией дело обстоит хуже:

«Польско-немецкие отношения куда легче, чем польско-российские. Резкие слова Путина о Квасневском, неприглашение поляков на 750 летие Калининграда, избиение в Москве, явно по приказу, польских дипломатов и журналиста — все это символ официального представления о Польше. Неофициальное формируют, с одной стороны, остатки былой массовой культуры (...) а с другой — отчеты о польских скандалах. Прошли времена, когда российские экономисты интересовались шоковой терапией Бальцеровича. Полвека назад русская интеллигенция учила польский, чтобы из „Пшекруя” ухватить глоток Запада. Еще в 90 е гг. Валерий Мастеров, корреспондент „Московских новостей”, в течение месяца посмотрел в Варшаве 35 кинофильмов, которые не шли в Москве. Сегодня его сын говорит, что в Варшаве идут картины, которые в Москве перестали показывать за полгода до этого. Польша давно перестала быть для русских форточкой на Запад, она провинциальна и мало привлекательна. А кроме того, все время обижается. Строит ли Россия свою новую авторитарную позицию за счет Польши?

Дмитрий Бабич, журналист российского „Профиля”, утверждает, что такого сценария нет. С польской точки зрения — есть. Замена праздника „Октябрьской революции” на праздник „изгнания поляков из Кремля” в 1612 г., затушевывание катынского дела, попытки обвинить Польшу в имперских поползновениях на Украине — всё это, по мнению Бабича, отдельные случаи, а тексты, вызывающие в Польше возмущение, печатаются в маргинальных журналах типа „Нашего современника”: „Русские не понимают, чего хотят от них поляки: мы же признали вину за Катынь”. В сегодняшней России историческое сознание остается слабым, а педагогика преодоления прошлого — неизвестной. Зачем столько говорить о Катыни, когда у нас тысячи своих Катыней... Россия находится на этапе строительства своей национальной идентичности, объясняет Бабич, как сильного государства, победившего во II Мировой войне. Запад же, в том числе и Польша, хотят показать, что Россия проиграла в „холодной войне”. Более верно — и это могло бы нас соединить — было бы рассматривать 1991 г. не как поражение СССР в „холодной войне”, а как освобождение России от коммунизма.

Корреспондент «МН» Валерий Мастеров говорит: „Существует, однако, не только польско-русский конфликт интересов, но и иная политическая культура. Так, слово «гонор» [по-польски «честь»] в Польше обладает положительным значением, в России — отрицательным. Человек с гонором — тот, кто всегда недоволен, протестует, мешает. Это различия характера. Среди русской либеральной интеллигенции можно найти немало полонофилов, но среди простых людей господствует убежденность, что поляки высокомерны, задирают нос, неискренни и недоброжелательны к нам, что неприязнь к России закодирована у них исторически.

В 1998 г. Анджей Росевич пел Горбачеву в варшавском Замке: «Идет весна с востока», — а уже через год в польских СМИ писали, что с востока идет только самое худшее. Сегодня в каждой газете говорится, что Путин мстит за польский вклад в «оранжевую революцию», за поддержку эстонцев в их споре с Россией, за предостережения Квасневского малым странам в ООН относительно того, что Россия хочет говорить только с крупными державами. Вопрос в том, что Польша сама хотела бы играть на первой линии, а это как раз и парализовало в свое время вышеградский треугольник”.

Из этого взгляда соседей на нас вытекает, что самый крепкий орешек — отношения с Россией. Здесь ничто не складывается в целое, господствует резкая асимметрия, еще более резкое невежество и, по правде говоря, мало доброй воли».

Я не очень-то понимаю, что имеет в виду Мастеров, говоря о «различиях характеров», — я лично не верю в существование «национальных характеров». Не верю я и в существование того, что люди на Западе называют «тайной русской души». Души и характеры — это, на мой взгляд, явление индивидуальное, а не коллективное. А в сфере коллективного следует говорит об историческом опыте и об интересах — стараться распознавать их и понимать, разъяснять себе понятия, на первый взгляд очевидные — такие хотя бы, как понятие «революции», которое в пространстве русских исторических традиций имеет, вероятно, не то же значение, что во французских традициях. Отсюда появляется надежда на работы социологов и политологов.

На страницах «Европы» (2005, №40), еженедельного приложения к газете «Факт», политолог Влодзимеж Мартиняк предпринял попытку описать и понять сегодняшнюю российскую действительность. В его статье, озаглавленной «Нестабильное государство в „мировом концерте”», в частности, говорится:

«Сразу после трагедии в Беслане президент России произнес необычайно важную речь, главный смысл которой спрятал под маской идеологических красивых фраз и бюрократического новояза. Однако люди власти услышали сигнал: нет и речи ни о какой стабилизации, а Россия находится в состоянии войны. Вначале было не слишком ясно, с кем ведется война. Решающую роль в понимании смысла новой нестабильности сыграли украинский кризис и реформа социального обеспечения. Тогда стало ясно, что главную опасность российские власти видят в обществе, а не в террористах, и даже не в тех, кто-де хочет оторвать от России самый жирный кусок или кто им помогает. Заявить, что Россия находится в состоянии войны, с точки зрения внутренней политики означало провозгласить конец путинской стабилизации, которую на Западе часто считают основой конструктивного участия России в международной политике. (...) В практическом смысле окончание стабилизации привело к разрыву всяких политических коммуникаций между властями и общественными группами. Это в равной степени коснулось пенсионеров, заслуженных ветеранов, отставных офицеров, вузовских преподавателей, учителей и студентов. Власти России в настоящее время отказываются от всякого осмысленного разговора о существенных для страны делах, что может порождать серьезные опасения на будущее».

Описывая методы «неформализованного насилия», применяемые в экономике, и поднимая вопрос «коррупции в правовых органах», наконец, обращая внимание на «моральное разложение структур» государства, Мартиняк пишет:

«Таким образом, для заграничных партнеров России проблема состоит не в том, имеем ли мы там дело с „управляемой демократией” или авторитаризмом, а в том, что мы имеем дело с коррумпированным полицейским государством. В этом государстве реальная власть перешла в руки прокуроров по особо важным делам и начальникам главных управлений спецслужб. Они-то и принимают решения с самыми серьезными последствиями (например, дело ЮКОСа). И за избиение польских дипломатов полную ответственность несет президент России — ответственность за сведение внешней политики России на уровень уличного мордобоя».

Здесь автор переходит к описанию кризиса в польско-российских отношениях:

«Чаще всего ухудшение польско-российских отношений объясняют нашим участием в разрешении украинского кризиса и активной поддержкой, которую оказало польское общество „оранжевой революции”. Этот вопрос очень часто связывают и с охлаждением в личных отношениях Александра Квасневского и Владимира Путина, прежде считавшихся более чем хорошими. (...)

Чтобы хорошо понять характер польско-российских отношений, нужно осознать, какое место занимают отношения с посткоммунистическими государствами в российской внешней политике в целом. Проблема в том, что отношения с посткоммунистическими государствами по-прежнему оказывают существенное влияние на ход принятия решений и на институциональные и неформальные тылы этой политики. Можно сказать, что этот фактор укореняет российскую внешнюю политику в советском прошлом, хотя в значительно меньшей степени, чем отношения с постсоветскими государствами. Это происходит независимо от общей переориентации посткоммунистичских государств на политическое сближение с широко понимаемым Западом и независимо от значительного уменьшения их торгового оборота с Россией. Вытекает это из того, что политическое положение на территории бывшего советского блока рассматривается через ретроспективную парадигму „реинтеграции постсоветского лагеря” либо „противостояния экспансии Запада”. Противовесом инерционному механизму принятия решений, вытекающему из ретроспективной концепции внешней политики, до сих пор служила другая, не менее инерционная подсистема координации внешней политики — сравнительно автономная „подсистема экспорта энергоносителей”, называемая также либеральной империей. (...) Если мы отдадим себе отчет в инерционном характере подсистемы координации российской внешней политики по отношению к Польше и в явных нарушениях в функционировании польско-российской „ностальгической субкультуры” (состоящей в попытках найти партнеров среди „бывших товарищей по партии”. — Л.Ш.), то понятным станет стремление России вызвать политический кризис в отношениях с Польшей, а исторические вопросы отлично для этого годятся. Поскольку прежние инструменты проведения политики подвели, Россия может сознательно стремиться спровоцировать кризис в момент смены правительства. В таких обстоятельствах поражение на выборах традиционно пророссийского СДЛС может быть России на руку, так как смена правительства удобна, чтобы спровоцировать серьезный кризис в польской внешней политике».

Не хотелось бы преувеличивать верность этих диагнозов, однако аналитическое рассуждение выглядит и логичным, и согласующимся с фактами. Открытым остается вопрос: какие цели российской политики должны были бы таким образом осуществиться? Ответа на этот вопрос я найти не умею, но в конце концов это не главная область интересов лирического поэта. Схоже, как мне кажется, думает и описывающая свою первую поездку в Москву молодая, но уже знаменитая писательница Дорота Масловская. Вот несколько моментальных снимков из ее обширной статьи «Путешествие на Москву», опубликованной в вышецитированном номере «Политики»:

«Мы едем по ночной Москве, что-то извращенное есть в громадной неоновой кириллице всех этих „Ошанов”, „Макдональдсов” и „Билли”, какая-то шизофрения в архитектуре, византийская роскошь, позолота, рельефы-ракушки, стилистика весьма кондитерская в сравнении с бесчеловечными постсоветскими высотками в колористике грязи и дождя. Всего — больше, всё — намного больше. На каждой улице стоит дворец культуры (аналогия с варшавским Дворцом культуры и науки. — Пер.). (...)

Гостиница «Мир» — пятисотэтажная противотанковая высотка 70 х годов маскировочной расцветки. Страшно роскошная и дорогая, но, вспоминая вызывающие отчаяние апартаменты типа „падшее величие” с жемчужно поблескивающими, но довольно условно приклеенными к стенам обоями, думаю, что высокая цена ночлега коренится прежде всего во входе в гостиницу, в необходимости поддерживать в действии фонтаны, мрамор, искусственные водопады и канделябры, а также в высоких затратах на содержание немалых размеров шлагбаума. (...)

Двадцатиполосные мостовые, по которым радостно катит все, что имеет четыре колеса и не разваливается слишком очевидно, рядом с самоубийственными «Ладами» едут футуристические «джипы» как космические корабли, и еще — в самом начале нас учили, как пользоваться пешеходными переходами, то есть по мере возможности не пользоваться, а в случае необходимости просто удирать, и в этом была глубокая мудрость. Когда мы идем на предназначенный для туристов старый Арбат, глупую улицу для коллекционеров матрешек, то вдруг удивляемся, что не слышно грохота, — как уснувший на концерте просыпается от тишины».

Масловская, хоть и проснулась от тишины, людей не слышала. Она подчеркивает:

«Это вам не Запад, где люди живут, как будто не верят, что когда-нибудь заболеют и умрут. Это непереносимая тяжесть бытия, всё здесь болезненно, серость с глубоким кровоточащим привкусом».

Эту «непереносимую тяжесть бытия» — в живых разговорах с теми, кто испытывает ее в Москве, — описывает Яцек Хуго-Бадер в репортаже «Бомжиха», помещенном в еженедельном приложении к «Газете выборчей» «Высоке обцасы» («Высокие каблуки», 2005, №40). Его провожатый по миру бездомных (автор выступает соответственно переодетым) — Эмма Лысенко, некогда член сборной СССР по лыжам. Вместе с ними мы входим в мир людей деградированных, загнанных на дно дна. Слушаем их истории, наблюдаем их повседневное существование. Читаю и знаю, что Россия Масловской и Россия Хуго-Бадера — одна и та же страна. И это та же страна, где действуют описанные Мартиняком механизмы общественно-политической жизни. Мы видим фрагменты. Целое из них никак не складывается — картина, можно сказать, находится в состоянии неустанного динамического разрушения.