Новая Польша 7-8/2007

СТИХОТВОРЕНИЯ

Герострат

Есть она и в Софии, есть она и в Вашингтоне,

От пирамид Египта и до снегов Тобольска

На тысячи вёрст раскинулась наша землица польская,

Попугай всех народов — в терновой короне.

Увечная, как госпитальный солдат без ноги, без руки,

Который вечно в слезах будет бродить по свету, —

Такой наша Польша вышла из управы повета

И такой повлеклась на каторгу — в рудники.

Девушка, позабывшая о материнской тревоге,

Наследница незаконная того, что добыто детьми,

Светлячок святоянский, в ночи осветивший мир...

Памятью о былом богатстве живёт, убогая.

А сегодня она в холодной осенней песне,

В шелесте ржавых листьев, летящих с каштанов,

Мне показалась скелетами из-под всех курганов,

Прахом, который ждёт, что во плоти воскреснет.

О! Разрушьте же королевские Лазенки в Варшаве,

Бездушным резцом исцарапанную мраморную фактуру,

Разбейте вдребезги все эти гипсовые фигуры,

Цереру с ее колосьями утопите в канаве.

Видишь колонны на острове, в театре-колодце?

Они навсегда закрыли мне вид на далекий край.

Приказываю тебе! Все эти столбы посшибай —

Бей, покуда не рухнут, пока их след не сотрется.

ЕслиКилинского встретишь где-нибудь в городе старом

И он на тебя уставит глазищи свои зеленые,

Ты его лучше убей! — А труп оттащи в сторону —

Весть об этом мне будет самым радостным даром.

Не хочу ничего другого — пусть только ветер в обиде

Осенней музыкой плачет в полунагих стебельках,

А летом солнце пускай отражается в мотыльках.

Мне бы весной — весну, а не Польшу увидеть.

Ночью спать не могу, днем кое-как держусь,

И тревожная мысль сердце гложет сомненьем:

Я бы хотел увидеть, когда прошлое станет тенью —

Всё ли в прах сокрушится, или... Польшу я разбужу.

1917

Разговор с ветераном

С шестидесятых лет седым почтенным ветераном

Люблю потолковать порой перед закатом солнца,

Когда под светом лампы день, мерцая, расплывется

И громче тикают часы в своем ларце стеклянном.

Всё для меня напоено блаженством сладкой лени:

В его каморке на виду подушек белых груда,

Мурлычет тихо серый кот, мне юркнув на колени,

Фарфоровых фигурок строй готов к свершенью чуда.

Мой ветеран мне говорит, что очень ноют раны,

Что в битве был он сбит с коня, исколотый штыками,

И, точно мглой, глаза его заволоклись слезами;

Но знаю: он во время битвы спал в трактире, пьяный.

И радуюсь, что если в нем проснется вдруг сомненье

В тех чудесах, что якобы творю я каждый день,

Он разрешит мне на своем плече излить смятенье,

А завтра мы опять сыграем с ним в больших людей.

И вот мы снова за столом, скатёркою одетым.

Всё так же тикают часы в своем ларце стеклянном.

И чувствуем себя: старик — взаправдашним уланом,

А я, убогий, глупый лжец — доподлинным поэтом.

1920

Ноктюрн

Что я? Всего лишь лист, сорванный с дерева ветром.

Что я ни делал — всё было писано на воде.

Лист я, упавший с дерева в далёкой аллее где-то,

Ветер несет меня по саду, луна везде...

Всё, что мне теперь нужно: вас, ветры яростные!

Неси меня, вихрь холодный, не спрашивая, зачем,

Туда, где старые тропки и позабытые заросли,

Которые я узнаю и вспомню в любую темень.

Пусть в последнем запахе лета, в осени дуновенье

Упаду я под ветхое, покосившееся крыльцо —

Лишь бы увидеть, как прежде, сияющее лицо,

А не только задумчивые, склонённые тени.

Угомони, ночь серебряная, певучую землю безмерную!

А я упаду в росистые травы скошенным колосом

Или буду тихо ласкать золотые когда-то волосы,

Цвета которых и мне теперь не узнать, наверно.

1924

Волосы Словацкого

В резиновых перчатках, как трупьи — руками,

Профессор сыпал дробь в пустые глазницы —

Чтоб польза и для школы могла получиться,

Стремясь тебя измерить земными делами.

И вот гребут лопатой в гроб из эбена твой

Земли французской комья — пепел и дым,

Лишь локон над высоким челом костяным —

Всё тот же, что сиял над живой головой.

На этот локон смотрим, стоим молчаливо,

Тебя мы, как при жизни, отогреть не умеем.

Вернулся ты, куда хотел. Берем тебя, бледнея,

И понимаем: смерти нет, а есть справедливость.

И этот гроб в цветах, и это странствие сквозь

Трезвон колоколов, и свет, что храм озарил,

В чахотке угасая, сам ты предвосхитил.

Державы пали в прах, чтобы это сбылось.

1929

Театр на Острове

Если что-то осталось ещё от твоих развалин

В этом городе, снова ставшем сплошной руиной,

Если в суровой и грозной славе ты, хоть печален,

Ноябрьской ночью стоишь на острове неколебимо,

Если древних богов дни эти не испугали,

Если Ники, дрожа, крыльев своих не сложили

И не убоялся Арес поднебесных страшилищ,

А Деметра и Кора ниц пред врагом не пали,

Если так, то я знаю, чтó сейчас у тебя на сцене:

Вижу зарево и воздетых рук миллионы,

Слышу рядом с Афиной мощного хора пенье:

«Да будут прокляты те, кто Польше не дал обороны!»

1944

Тост

Нет ничего кроме листьев на ветках мёртвых,

Нет ничего кроме вихря, что где-то гудит,

Кроме следов величия, которые уже стёрты.

И ничего не будет. Всё давно позади.

Есть еще только месяц, он тихо стекает

По черному крепу ночи, заливая его серебром,

Как брильянт-балдахин, что покрывает гроб,

В котором земля уснула, навеки умаявшись.

Так поднимем же кубки и выпьем на тризне,

Ибо скорбеть смешно, а жалобой не помочь.

Пусть нас, мертвецки спокойных, поглотит темная ночь,

Пусть на молчащих песок из-под заступа брызнет.

Ах, сколько успокоенья в этих словах: так надо!

Как нам — земли, так и ей, земле, нужны наши кости.

И мы, безумцы, когда-нибудь взойдём прозрений колосьями,

Насущным чёрным хлебом для всех, кому хлеб — награда.

1945

Небо

Мне нынче снилось небо: я сразу его узнал

По запаху клевера и пению жаворонка.

Луг волновался, в траве трещали кузнечики звонко.

Я знаю: там был Господь, хоть я его не видал.

И ангелов я не видел, только над целиной

Аисты с шумом крылья белые подымали,

И колыхались буки и яворы предо мной,

И на ветру они, словно орган, играли.

Потом серебряный месяц, будто светляк гигантский,

Осветил руины Акрополя: в небе парили музы,

А высоко над ними стоял Павел Коханский

И в божественной тишине играл «Родник. Аретузы»

1951

Ян Казимир

Непорочной Деве слава!

Больше я не верю

Ни в гусарские оравы,

Ни в павлиньи перья.

Для меня ничто все латы,

Войско и оружье,

Ленты, жемчуга и злато —

Ничего не нужно.

Пал крестом я, и восплакал,

И отдал корону,

Пояс слуцкий препоясал

Изнанкой багровой.

1951