Новая Польша 6/2015

ПАМЯТИ ЕЖИ ВЫШОМИРСКОГО

В этом году отмечается 50-я годовщина смерти Ежи Вышомирского. Это важная персона в жизни предвоенного Вильно и послевоенной Лодзи. Поэт, педагог, фельетонист, критик и переводчик был недооценен при жизни, незаслуженно забыт после смерти.

Литературное Вильно межвоенного периода в нашем сознании связано прежде всего с Чеславом Милошем и группой «Жагары», а также со Станиславом и Юзефом Мацкевичами. Литераторам второго плана историки литературы особого внимания до сих пор не уделяли. У меня такое впечатление, что он родился слишком рано, не в свое историческое время. Гуманист, демократ, либерал, человек экуменического диалога, евроэнтузиаст, поэт открытый к культуре Запада, но при этом с уважением относящийся к наследию Востока, глашатай толерантности и неутомимый критик антисемитизма. Он собственным творчеством хотел бороться за облик нового поляка.

Военные пути забросили его из Вильно через оккупированную Варшаву в Лодзь, где он провел последние десять лет своей жизни. В новой действительности его огромный интеллектуальный и творческий потенциал столкнулся с жестокой реальностью сталинизма. Нонконформист. Аутсайдер мимо воли. До самого конца.

Ежи Вышомирский родился 23 октября 1897 г. в Замброве. Сын Габриеля Вышомирского, генерала российской армии, и Валентины из дома Боровских. Выходец из интеллигентской среды. Его отец был комендантом гарнизона в Замброве. Поскольку отец не захотел перейти в православие, от армейской службы его отстранили и перевели в гражданскую администрацию в Ашхабад. Отец тяжело болел. В 1914 году его перевели в Петербург, где он умер. Мать все это время оставалась в Замброве с тремя детьми: Ежи, Иреной и Александрой, заботясь о их воспитании и образовании. Начальное образование дети получили дома под присмотром гувернанток, которые обучали их также иностранным языкам: русскому, французскому и немецкому. Во время Первой мировой войны, опасаясь немцев, семья переезжает в Могилев, где Вышомирский заканчивает русскую гимназию. Его направляют в артиллеристскую школу в Петербурге, где он часто навещает своего дядю Константина, полковника царской армии. Из окон его квартиры, выходящих на улицу Большая Московская, Ежи наблюдал за кровавыми событиями октябрьской революции. В 1917–1920 гг. Вышомирский служил в корпусе генерала Юзефа Довбора-Мусницкого. В 1919 г. записался на гуманистический факультет Свободного польского университета в Варшаве.

В 1921 г. вместе с матерью и сестрами Ежи едет в Вильно, где в Университете им. Стефана Батория изучает польский язык и литературу. Там в это время преподают такие ученые, как Бодуэн де Куртене, Стефан Сребрны, Станислав Пигонь, Марьян Здзеховский.

В Вильно он издает сборник стихов «Всесожжение» (1923). Поэтический дебют Вышомирского встретился с неоднозначной реакцией критиков и читателей, но для начинающего поэта самой важной была рецензия Юлиана Тувима. Стихи этого сборника очень неровные, их отличает эклектизм понятий и взглядов, почерпнутых из самых разных философских систем. Мы найдем здесь и конгломерат романтического мировоззрения, и идеи Паскаля, и отзвуки ницшеанства, индуского идеализма, бергсонизма, и мысли русских мистиков: Владимира Соловьева, Николая Бердяева, Льва Толстого.

Творчество Вышомирского формировалось под сильным влиянием французских и русских символистов и их предшественников (Бодлера и Тютчева). Нельзя не заметить и глубокого родства, связывающего поэтический талант начинающего автора с немецкими экспрессионистами.

В 1924 г., спустя едва лишь год после выхода дебютантского томика, Вышомирский публикует второй поэтический сборник «Миг смятения», вызвавший значительный резонанс среди читателей и критиков. Поэт показывает величие человека, проявляющееся в минуты роковые, когда он остается один на один с судьбой и лишь в своем внутреннем мире может искать поддержки. Если путешествия обогащают внутренний мир, то ничто не обогащает так, как путешествие вглубь самого себя. Такое странствие изменяет человека, он возвращается иным — возрожденным, способным понять другого и восстановить оборванные нити человеческих отношений.

В 1925 г., закончив университет, Ежи Вышомирский некоторое время работает преподавателем в польских и еврейских гимназиях. И хотя на педагогической ниве он трудится нецелых шесть лет, но проблемы образования будут интересовать его и в дальнейшем. Особенно кодекс учительской чести, материальный статус учителя, система воспитания детей и молодежи, методики обучения — все это найдет свое место в обширном публицистическом наследии Вышомирского.

В Вильно в 1930 г. вышел третий сборник стихов, озаглавленный «Несвоевременное», в который вошли две группы произведений: «Сентиментальные стихотворения» и «Наивные стихотворения». Поэт представил на суд публики две позиции, отражающие его отношения с природой и культурой, где его человеческая натура или полностью раскрывалась в реальном мире, или же оставалась в сфере недостижимого идеала. Общей же чертой обеих частей была автобиографичность.

13 апреля 1929 г. Ежи Вышомирский вместе с другими виленскими поэтами участвовал во встрече, состоявшейся в резиденции Еврейского ПЕН-клуба. Это был своеобразный жест, сигнализирующий готовность польских писателей к сотрудничеству с еврейскими коллегами по перу. Особую ценность этому жесту придавало то, что как раз в это время в Вильно активно действовала литературная группа «Юнг Вильне», ведущие роли в которой играли Авром Суцкевер, Хаим Граде, Эльхонон Воглер, Шмерке Качергинский. На фоне усиливающихся в польском обществе Вильно антисемитских фобий Вышомирский самым демонстративным образом подчеркивал свое дружественное отношение к евреям.

Год 1936 остался в памяти жителей Вильно не только из-за антисемитских акций. Это было время, когда связанная с лагерем санации и национал-демократической партией пресса ополчилась против журнала «Попросту» и группы левой молодежи, сплотившейся вокруг лидера — Генрика Дембинского (1908–1941). Вышомирский неоднократно выступал в защиту журнала. На переломе 20-х и 30-х годов польскую литературную среду Вильно определяли два центра. Многочисленные писатели, члены местного Союза литераторов, в своем традиционном творчестве воспевали регионализм («тутейшость»), мифологизируя «милый город» — Вильно. Эту культурную формацию поддерживала связанная с лагерем санации газета «Курьер виленски». С другой стороны, подобные, однако значительно менее сильные флюиды исходили от такого оригинального, не принадлежащего ни к каким структурам художника-индивидуалиста, каким был Ежи Вышомирский, создающий вокруг себя своеобразный микроклимат. Его «темная, дионисийская» поэзия концентрировалась на дезинтегрированном, распадающемся человеке. Это была поэзия трудная для восприятия, требующая от читателя определенного интеллектуального усилия. Наиболее близко по духу было Вышомирскому консервативное «Слово», главным редактором которого был Станислав Цат-Мацкевич. Со «Словом» Вышомирский сотрудничал вплоть до сентября 1939 г., публикуя там свои фельетоны. Редакция и авторы «Слова» (в частности Юзеф Мацкевич, Валериан Харкевич, Ксаверий Прушинский, Константин Сыревич) с точки зрения своих конкурентов из газеты «Курьер виленский» были гнездом русофилов, воспевающих культуру «белой» дореволюционной России. В этом весьма специфическом и отличающимся разнообразием художественном климате росли и набирали силу молодые поэты, еще студенты: Теодор Буйницкий, Казимеж Халабурда, Чеслав Милош и Ежи Загурский. 28 января 1931 г. в одну из «Литературных сред», прошедшей под лозунгом «Младшее поколение литературного Вильно», вышеназванные поэты представили на суд зрителей свои стихи.

Среди собравшейся публики (присутствовало ок. 70 человек) преобладала университетская молодежь. К голосу молодого поколения прислушивался в частности и Станислав Цат-Мацкевич, который в марте 1931 г. предложил дебютантом выпускать отдельное литературное приложение к «Слову». Вышомирский был горячим сторонником этой инициативы, поскольку одним из первых заметил процесс формирования, дозревания и сплочения литературной группы, являющейся суммой весьма выдающихся талантов. Он с энтузиазмом приветствовал появление авангардной виленской группы, гласившей приближение катастрофы, вводившей в свой художественный мир космическую перспективу. Новая поэзия не боялась воззваний и патетических интонаций. Как кажется, интерес Вышомирского к лирике жагаристов носил очень эмоциональный, личный характер. Возможно, это связано с тем, что в их поэзии он видел много общего со своими собственными стихами. Аналогия главным образом касалась тематики, сводившейся к вопросам о смысле истории и природы, ставящей в центр образ человека, глубоко связанного с обеими стихиями. В этих стихах звучала нота высокого трагизма, который был следствием чувства ответственности за историю.

Поэзия Вышомирского, как и стихи входящего в силу молодого поколения, предрекала катастрофу, указывала на экзистенциональное бессилие человека, воспевала трагизм и величие его истории. Вышомирский пытался спасти индивидуальность человека.

Жагаристов в некотором роде можно считать продолжателями идей Здеховского и Вышомирского. Их объединяло межпоколенческое эмоциональное родство. Можно бы метафорически сказать, что факел жагаристов разгорелся со всей мощью поэтического жара благодаря огоньку лирики Ежи Вышомирского. Когда спустя год, в феврале 1932 г. Мацкевич изгнал симпатизирующих коммунистическим идеям молодых поэтов с консервативных страниц своего издания, Милош со своими коллегами приняли приглашение Казимира Окулича, главного редактора газеты «Курьер виленски», где и выдавали свое приложение под измененным названием «Пёны». Несмотря на это Вышомирский по-прежнему помогал молодым авторам, оказывая им — как сказали бы мы сегодня — медиальную поддержку. Он внимательно наблюдал, как развиваются таланты отдельных поэтов, рекламируя их творчество не только в локальном «Слове», но и в варшавском издании «Вядомосьци литерацке».

В 1933 г. Ежи Вышомирский вместе с братьями Мацкевичами, Юзефом и Станиславом, и Валерианом Харкевичем пишут «Виленский криминальный роман», изданный под псевдонимом Фелиция Романовская. Это был типичный роман с ключом, представлявший собой удачный марьяж политического романа с картиной нравов и быта того времени. Авторы старались писать так, чтобы читатель без труда понимал внелитературные аллюзии. Обличительный характер этого произведения позволяет причислить его к социально-политической сатире. Многочисленные литературно-политические параллели отсылают к критике лагеря санации, представленного в пародийном ключе, и воспринимаются как предостережение нации перед фашистскими тенденциями, как своеобразное литературное memento, приправленное специфическим виленским юмором. Этот криминальный роман напоминает литературу гротеска, типичную для таких русских классиков, как Николай Гоголь и Михаил Салтыков-Щедрин, которых Вышомирский необыкновенно ценил.

В 30-х годах «Слово», газета виленских консерваторов, становится местом для новой формы деятельности Вышомирского — публицистики. Его еженедельные фельетоны быстро принесли ему большую популярность. Благодаря ним обнаружился его необыкновенный талант провоцировать конфликты, живительные для культурной атмосферы Вильно. Вышомирский встряхнул литературной средой и оживил ее. Однако эта популярность не была делом сугубо локальным. В довоенном Вильно Вышомирский воспринимался как человек публичный, довольно экстравагантный, но имеющий вес в журналистских и литературных кругах.

Его фельетоны в сущности не призывали к действию, апеллируя скорее к эмоциям и разуму. Вышомирский был не демагогом, но мыслителем, клерком, интеллектуалистом, предлагавшим своим читателям пищу для размышлений. При этом он жонглировал универсальными формулами, стремясь охватить всю диалектику социальной действительности. Он поднимает самые насущные глобальные вопросы и сталкивает их с «мелочами жизни». Публицистика Вышомирского лишь делает вид, что стремится вызывать возмущение, на самом же деле она иронична и автоиронична. Вышомирский упрямо и последовательно демонстрировал независимость своих взглядов на мир. Независимость была его программой, ценностью писательского призвания. До определенного времени он пользовался в «Слове» полной публицистической свободой. Произошедшие в 1936 г. антисемитские выступления показали разницу во взглядах, которая делила редакцию и ее постоянного автора. Вышомирский на несколько лет прерывает сотрудничество с газетой.

Среди множества публицистических жанров, к которым с успехом обращался Ежи Вышомирский, был также репортаж. Территорией, за которой велось наблюдение, часто были улицы Вильно. Героями его репортажей рассказов были нищие, бездомные дети, представители ночного полусвета, кишащего проститутками, бандитами и люмпен-пролетариями. Вышомирский показывает веленскую улицу как своеобразный театр, сценарий для которого пишет сама жизнь.

В богатом публицистическом наследии Ежи Вышомирского важное место занимают статьи, посвященные фильмам. Он всегда относился к кинематографу как к очень особенному виду искусства. Его знания в этой области были так обширны, что его вполне можно назвать историком, теоретиком и критиком фильма в одном лице. Высокий уровень его посвященных кинематографу статей ставит журналиста из Вильно в один ряд с самыми выдающимися польскими кинокритиками межвоенного периода. Он пропагандировал высокохудожественное, трудное кино и прекрасно видел, чем грозит инструментальный подход к фильму. В 1932 г. он вел в «Слове» постоянную рубрику «На киноленте».

Вышомирский высоко ценил фильмы таких советских режиссеров, как Сергей Эйзенштейн, Всеволод Пудовкин и Александр Довженко. Из целого ряда тенденциозных, пропагандистских, славящих великодержавные устремления Сталина и советскую экономику (пятилетки и колхозы) фильмов Вышомирский умел выбрать высокохудожественные картины и объективно представить их достоинства. Именно он одним из первых обратил внимание на новаторское документальное кино и заинтересовал им польских зрителей, рекомендуя к просмотру «Турксиб» (1931) режиссера Виктора Турина.

Ежи Вышомирский многократно поднимал вопрос необъяснимого и непонятного для него негативного отношения жителей Вильно к русской культуре. Определенная враждебность по отношению к русским, православному вероисповеданию, русскому языку и литературе, возможно, была обусловлена тем, что жители Вильно, были не в состоянии отказаться от предубеждений и неприязни, которые будил в них недавний оккупант. Память о власти царской России была здесь еще слишком свежа. Кроме того, современное положение тоже вызывало опасения, непосредственным соседом Виленщины был Советский Союз, тоталитарное государство с империалистическими амбициями. Время исторических перемен было слишком коротким, чтобы жители Вильно могли успеть изменить свое веками формировавшееся отношение к русским. Не способствовала этому и заграничная политика возродившегося польского государства. Вышомирский взял на себя героический труд просвещения польского общества на Кресах Речи Посполитой. Труд основанный на огромных знаниях истории и литературы, а также личном жизненном опыте.

К тому же Вышомирскому повезло — одним из его университетских преподавателей был профессор Марьян Здзеховский. Этот безусловный моральный авторитет межвоенного Вильно, философ, историк литературы, славист, мистик, оказал огромное влияние на формирование мировоззрения Вышомирского и его творческие поиски. Профессор научил его, как следует смотреть на Россию, помогал с глубоким пониманием анализировать сложные проблемы русского народа, ценить красоту и богатство его языка и любить русскую литературу. Общественное мнение неоднозначно относилось к явной симпатии Вышомирского к русской культуре, а особенно литературе. Антагонисты называли Вышомирского и всю редакцию «Слова» гнездом русофилов.

Ежи Вышомирский был русофилом. Период 1917–1918 гг. был для него важным временем, которое позволило ему дихотомически отнестись к русской проблематике. С одной стороны, он не скрывал своего огромного уважения к той литературе, достойными продолжателями которой были эмигрировавшие писатели и поэты, жившие в Варшаве, Берлине, Париже, с другой стороны, совсем иные чувства будила в нем тенденциозная, полная пропаганды советская литература, сведшая к нулю значение человеческой личности. Большим событием был для Вышомирского визит в Вильно двух знаменитых русских поэтов Константина Бальмонта (1927) и Игоря Северянина (1928). Он принимал участие в обоих поэтических вечерах. В это же время он начал писать стихи по-русски. Сохранилось восемь рукописных текстов, написанных в 1928–1931 гг., среди них такие как: «Смерть Пушкина», «Родина», «Россия», «В сказке». Можно предполагать, что эти стихотворения появились под влиянием встреч с русскими поэтами.

Вышомирский внимательно наблюдал за жизнью русских литераторов на Западе и с огромным знанием дела комментировал ее, информируя польского читателя об издательских новинках, опубликованных за границами царской империи. Особое уважение питал он к Дмитрию Мережковскому, посвятив этому живущему в Париже русскому писателю и философу и его книге «Иисус неизвестный» фельетон, озаглавленный «Книги русского пилигримства». Содержащаяся в заглавии отсылка к знаменитым мессианским «Книгам польского народа и польского пилигримства» Адама Мицкевича заставляла польского читателя проводить параллель между ситуацией русских изгнанников и польской эмиграцией XIX века. Фельетонист отметил сходство исторических судеб обоих народов, сопоставив послереволюционную русскую эмиграцию с массовой эмиграцией выдающихся польских деятелей национального движения и культуры, которые после Ноябрьского восстания 1830 г. были вынуждены покинуть свою страну. Для одних и для других фигура Мицкевича — мастера, пророка, учителя и ясновидящего — была фигурой знаковой.

В фельетоне, посвященном памяти умершего профессора Марьяна Здеховского, Вышомирский использует заглавие любимой книги своего Учителя. Это была «Книга о смерти» русского писателя-эмигранта Сергея Андреевского, изданная в Берлине перед большевицкой революцией. Вышомирский указывает, что на способ мышления русской диаспоры значительное влияние оказал также Роберт Виппер (1858–1954), автор нескольких изданных в 1923 г. в Берлине трактатов под общим заглавием «Круговорот истории». Много внимания посвятил Вышомирский еще одному «белому» изгнаннику — Александру Куприну (1870–1938), который в конце концов все же отказался от судьбы эмигранта и вернулся из Парижа в Россию. В 1932 г. он публично, на страницах газеты, разделял с русскими горечь поражения, кода Нобелевскую премию не признали — как когда-то Льву Толстому, которого он считал величайшим европейским писателем XIX века— ни Дмитрию Мережковскому, ни Максиму Горькому. С искренней радостью воспринял он известие о присуждении этой премии в 1933 г. Ивану Бунину, которого считал продолжателем поэтических традиций Пушкина и Лермонтова. Вышомирский напомнил польским читателям о причинах, которые вынудили поэта оставить Россию после победы большевистской революции. Культ традиции и любовь к российской деревне — вот ценности, которым Бунин оставался верен на эмиграции. Вышомирский считал, что Шведская академия признав эту престижную премию Ивану Бунину исправила свои прежние ошибки и подтвердила европейское значение русской литературы.

Вышомирский познакомил польского читателя с жизнью и творчеством Михаила Салтыкова-Щедрина, посвящая особое внимание характеристике его иронического взгляда на мир и суровой оценке, которую Салтыков выставил собственной родине. Можно предположить, что, описывая в своей статье российскую действительность XIX века, на самом деле автор под этим историческим прикрытием дает острую характеристику социально-политическим отношениям, господствующим в межвоенной Польше. Признавая за Щедриным право на критику, Вышомирский как бы оправдывает самого себя в глазах польской читающей публики за свою публицистическую деятельность, которая была продиктована искренним беспокойством о судьбах родины. Вышомирский дал положительную оценку исторической повести Юрия Тынянова «Пушкин», которая в переводе Я.П. Зайончковского вышла в издательстве «Рой». С не меньшим энтузиазмом встретил он, впрочем, и польское одноименное издание «Пушкин 1837–1937» под редакцией Владислава Ледницкого, приуроченное к сотой годовщине смерти величайшего русского романтика. В очередной раз польский публицист категорически утверждал, что «необходимость исследовать русскую культуру настолько очевидна, что не стоит обращать внимание на мнения об этой культуре наших отсталых узколобых русофобов».1

В межвоенный период в Варшаве весьма активно в области культуры действовала послереволюционная русская эмиграция. Лекции и многочисленные публикации в прессе Дмитрия Мережковского, Михаила Арцибашева и Дмитрия Философова всегда живо интересовали Вышомирского, который следил за ними в разные периоды своей жизни: и будучи студентом, и учителем гимназии, и фельетонистом «Слова». Чтение варшавской («Молва», «За свободу!», «Меч») и виленской («Русское слово», «Виленское утро», «День») эмиграционной русской прессы было его обязательным ритуалом. Особым его расположением пользовался Дорофей Бохан, переводчик польской литературы и виленский критик, бывший сердечным другом Польши и поляков. Другой русский литератор, живущий в Варшаве Георгий Соргонин прислал ему в Вильно свою пьесу в четырех действиях «Арифметика жизни». Дарственная надпись на полученном экземпляре пьесы побудила Вышомирского сделать ряд искренних заявлений, в которых он признается в своей симпатии к России: «Русскую литературу я считаю одной из самых великих в Европе. Я ценю и люблю ее. Такое мое отношение естественно проявляется в посвященных ей фельетонах и частенько вызывает с польской стороны упреки в «русофильстве», видимо, из-за этого русские считают меня своим другом и знатоком русской действительности. Другом я несомненно являюсь, а вот знатоком — вряд ли. Чужая душа — потемки, как говорится в известной русской пословице, вот и русская душа покрыта для меня мраком, но этот мрак меня влечет. Французы говорят «la tentation russe» — русский соблазн. Однако меня Россия манит не так, как манит Францию или европейский Запад (например, Томаса Манна в «Волшебной горе»). Меня манит Россия Достоевского2.

7 июля 1936 г. «Слово» начало публиковать очередные части романа Вышомирского «Труд правды». Это был его очень удачный дебют в прозе. Роман посвящен детству, молодости и процессу взросления польского мальчика, сына полковника царской армии, который вместе с родителями живет на территории военных казарм. Действие этого автобиографического романа с ключом происходит в начале XX века. Место действия носит отпечаток реальных мест, и хотя автор не использует конкретные топонимы, можно предположить, что городок, в котором расположился гарнизон царской армии, это Замбров, а губернский город — Ломжа. Роман Вышомирского типичен для своего времени, представляя собой литературную автобиографию детских лет. Исследуя психику ребенка, автор показывает, что это очень сложный механизм, действие которого осложняется еще и тем, что главный герой, Роман, занимает весьма специфическое место — на пограничье. Это место заставляет мальчика делать выбор, и часто ему приходится принимать весьма драматические решения, выбирая между отцом и матерью, между поляками и русскими, между жизнью и смертью. Волей писателя его решения иррациональны, принимаются по велению плывущего из глубины души «зова крови».

Чтение романа показывает, что автор прекрасно знаком с армейскими реалиями. Создавая портреты солдат, автор рисует сложные и весьма разнообразные типы личностей. Ментальность людей, живущих в казармах и по законам казармы, проявляющаяся в агрессии, садизме, была предостережением для современного польского читателя. Писатель еще раз показал механизм манипуляции толпой и его трагические последствия. Предложенный Вышомирским анализ русской души глубок и убедителен. «Русская душа покрыта для меня мраком, но этот мрак меня влечет». Этому соблазну поддается главный герой — Роман, в образе которого явственно прослеживается отсылка к Мартину Боровичу, герою романа «Сизифов труд» Александра Жеромского. Мальчику очень импонирует поручик Павлов, друг дома. Русские офицеры в романе Вышомирского страдают, они живут в тени «азиатского комплекса», проявляющегося в склонности к насилию и жестокости. Невероятно мощно описанная сцена солдатского бунта в казармах позволяет предположить, что автор был свидетелем подобных происшествий. Бунт солдат является тут заменителем, а одновременно предчувствием грядущей революции — грозной и варварской, причины которой «должно быть крылись в области недоступной познанию». «Труд правды» — это богатый, многоаспектный роман о взрослении и дозревании.

Вышомирский всегда мечтал, чтобы Польша была культурным мостом, связывающим Восток с Западом, хотел, чтобы Вильно, значительный университетский центр, играло ведущую роль в этих цивилизационных переговорах, чтобы было открытым, до мозга костей европейским городом. Его представления столкнулись со взглядами местного консервативного истеблишмента. Вышомирский отдавал себе отчет в том, как опасны для развития города партикулярные интересы правящих кругов. Воспеваемая ими провинциальность, радости жизни в «милом городе», его мифологизация — все это обрекало Вильно на застой. Таким начинаниям Вышомирский неоднократно противился, навлекая на себя всеобщее осуждение и остракизм.

В сентябре 1939 г. Вышомирский с женой Анастасией и месячным ребенком покинули родной город и добрались до Варшавы. Благодаря Леону Помировскому Вышомирский втянулся в конспирационную работу, в частности, помогал редактировать подпольный еженедельник «Голос правды», который издавал Польский союз свободы. Ему же Вышомирский обязан активным участием в жизни оккупированной Варшавы, в рамках «тайного обучения» он вел занятия по русскому языку в Варшавском университете, перешедшем на нелегальное, подпольное положение.

Летом 1940 г. в Варшаве Ежи Вышомирский работал в тайной театральной школе. С 1942 г. сотрудничал с отделом информации и пропаганды главного штаба польской Армии Крайовой. Вышомирский ведет активную политическую конспирационную деятельность. Начальство, используя его писательский талант и опыт журналистской работы, направило его в литературный отдел.

В 1945 г. он сразу же погружается в водоворот творческой работы. Его фельетоны публикуют «Жечпосполита», «Одродзене», «Дзенник лудзки», «Дзенник балтыцки» и «Польска вызволёна». Ему необходим был ежедневный контакт с газетой и читателем. Он часто говаривал: «Писатель, который может не писать несколько месяцев, который может без этого обойтись — не писатель». Сам он писал ежедневно. Живо реагировал на события 1946 года, названные позже «келецким погромом». Вышомирский остро критиковал инструментальное использование литературы в политических и идеологических целях. Этот «неисцелимый гуманист», как он сам себя называл, был не в состоянии принять соцреализм. Ян Копровский, лодзкий литератор, вспоминая своего соседа и друга, описал одну характерную сцену как нельзя лучше отображающую позицию Вышомирского в то время: «Я помню, как во время самого расцвета у нас — и не только у нас — схематизма, Вышомирский вытащил с нижней полки своей библиотеки старое издание Достоевского, раскрыл раздел «Братьев Карамазовых», озаглавленный «На одну минутку ложь стала правдой», и сказал: «Вот, к сожалению, неписанный эпиграф нашей литературы. Нет в ней правды, одна ложь».3

Он боролся с создателями нового литературного течения — соцреализма. Неоднократно полемизировал с Ежи Борейшей, Адамом Важиком и Стефаном Жулкевским. В литературной среде Лодзи Вышомирский чувствовал себя изгоем. Печатались далеко не все его фельетоны, многие тексты задерживала цензура. Проблема была в том, что при этом он должен был как-то зарабатывать на жизнь, ему приходилось мириться с окружающей его реальностью, которую он при этом не одобрял и не принимал. Его отношение к действительности было крайне негативное, даже, можно сказать, враждебное. Однако ему приходилось искать в ней для себя место, несмотря на то, что это было болезненно и неприятно. Когда фельетоны превратились в источник страданий, когда в них ему приходилось предавать самого себя, смысл творческой работы он нашел в переводах. В этой области ему удалось реализовать свой творческий потенциал.

Вышомирский считался прекрасным переводчиком русской литературы, это общепризнанное мнение разделяли Ян Копровский, Ян Хуща, Чеслав Милош, Павел Герц, Земовит Федецкий. Последний из них сказал мне в интервью: «Я считаю его самым выдающимся переводчиком с русского языка, какой у нас вообще когда-либо был. Мне его переводы нравятся больше всего. Они лучше переводов Тувима. Я сам переводчик и знаю, что говорю».

Ежи Вышомирский свой переводческий талант обнаружил еще в 30-х годах в Вильно, когда сотрудничал со «Словом». Его тогда еще робкие анонимные переводы фрагментов стихотворений, текстов русских философов и даже рассказов свидетельствовали как о его интересе к этому роду деятельности, так и о потенциальных возможностях. Во время гитлеровской оккупации он перевел «Осеннюю скуку» Некрасова и рассказы Гоголя. Сразу после войны, можно сказать, по горячим следам, он перевел на польский язык повесть Константина Симонова «Дни и ночи». В июне 1945 г. газета «Жечпосполита», начиная с № 148 начала печатать эту повесть в отрывках. Переводчик свою работу снабдил вступительной статьей «Рассказ о Сталинграде». Описывая проделанную работу, он признавался: «Что касается меня — за текстом Симонова я следую по-рабски, только, конечно, русский синтаксис переделываю на польский, в согласии с духом польского языка. А вот делать стилистические поправки я себе не позволяю, хотя надо признать, что стиль Симонова — очень острый, дельный, точный и живой — иногда грешит небрежностью, которая, видимо, является следствием спешки и журналистского навыка военного корреспондента... Переводчик не имеет права переделывать оригинал.»4

Статья Вышомирского была первым послевоенным голосом на тему искусства перевода. Можно предположить, что его выступление обозначило границу творческих, но далеких от самоволия действий переводчика по отношению к оригиналу. Он определил образ действий, присущий профессиональному переводчику. Переводом романа Константина Симонова он снискал себе славу в литературной среде и зарекомендовал себя как переводчик.

В 1948 г. выходит сборник рассказов Николая Гоголя в его переводе. Это был официальный переводческий дебют. В сборник вошло шесть рассказов: «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», «Коляска», «Заколдованное место», «Нос», «Шинель», «Утро делового человека». Некоторые из них были переведены еще до войны. Тогда Вышомирского вдохновил заняться переводами Юлиан Тувим, бывший для него образцом поэта и переводчика. Перевод «Шинели» был особенно удачен. Именно его выбрал Земовит Федецкий, редактируя для издательства «Чительник» в 1950–1951 гг. так называемую «Золотую серию русской литературы». Такой же выбор сделал профессор Рене Сливовский в 1992 г., готовя к изданию серию «Шедевры русской литературы». Кроме того, Земовит Федецкий специально заказывал у Вышомирского переводы рассказов Гоголя. В первом томе польского издания «Избранных сочинений» Гоголя Федецкий лишь один текст дал в переводе Тувима («Ревизор»), все остальные вышли из-под пера Вышомирского.

Ежи Вышомирский особенно любил Антона Чехова, который был для него идеалом как писателя, так и человека. Вышомирский восхищался чеховским трудолюбием, а также его необыкновенной скромностью и простотой. Польский поэт полностью разделял взгляды Чехова на жизнь и искусство. Кроме Чехова и Гоголя он переводил на польский язык произведения других русских классиков: Фонвизина, Островского, Толстого, Лескова, а также советскую литературу, в частности «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого, «Дни и ночи» Константина Симонова и рассказы Максима Горького.

Вышомирский был не только выдающимся польским переводчиком русской литературы, но и влиятельным теоретиком искусства перевода. В ходе переводческой работы он вел теоретические исследования, предостерегал других переводчиков перед опасностью дословного перевода, старательно копирующего оригинал, перед слепым доверием к данным словаря. Он многократно повторял, что каждое слово имеет смысл только в контексте, только в предложении, и изменение контекста может привести к изменению смысла слова. Остерегал он и перед потерей национального колорита. Сумма названных элементов складывается на сущность произведения, которую Вышомирский называл «духом языка». Для такого выдающегося практика и теоретика перевода, каким он был, это вовсе не метафора. Из его статей следует, что «дух языка» — это явление конкретное, реальное, создающее многим переводчикам большие трудности, преодоление которых и определяет качество перевода. Лишь переводчика, отвечающего вышеназванным критериям, Вышомирский считал достойным имени творца и художника.

В категории «лучший перевод года» Вышомирский неоднократно номинировался на награду ПЕН-клуба, но лауреатом премии так никогда и не стал. Остракизм польских литературных кругов лишил его этой награды.

За полгода до смерти Клуб общества польско-русской дружбы в Лодзи попросил его представить доклад о творчестве Антона Чехова. Эта просьба была признанием его эрудиции и знаком уважения. В художественной части вечера собравшейся публике была представлена одноактная пьеса Чехова, сыгранная по-русски и по-польски в переводе Вышомирского. Еще за месяц до смерти неутомимый переводчик готовил для издательства «Чительник» перевод никогда ранее не переводившихся рассказов Николая Лескова. Начал переводить рассказы Лидии Сейфуллиной. Он уже знал, что тяжело болен. Операция не помогла. Призрак приближающейся смерти витал над ним. Начались проблемы с алкоголем. Этот период его жизни был периодом деструкции. 2 июля 1955 г. Ежи Вышомирский покончил с собой.

В многочисленных энциклопедиях, справочных материалах и словарных биографических статьях в графе «дата рождения» указан 1900 год. Эта ошибочная дата — одна из его многочисленных мистификаций поэта. Вышомирский не хотел иметь ничего общего с XIX веком, связывая большие надежды с веком XX. Оказалось, что ему суждено пережить все зло этого столетия: Первую мировую войну, октябрьскую революцию, польско-большевицкую войну, Вторую мировую войну, сталинизм. Его творчество — это летопись потерянных иллюзий. Так между Вильно и Лодзью свершилась жизнь этого необыкновенного человека, поэта, фельетониста, переводчика.

 ____________________ 

1 J. Wyszomirski, Smutna refleksja, „Slowo”1939 nr 103

2J. Wyszomirski, Zycie bystre jak fale, „Slowo” 1939 nr 10.

3 J. Koprowski, Ludzie i ksiazki, Lodz 1965, s. 128.

4 J. Wyszomirski, Opowiesc o Stalingradzie, „Rzeczpospolita” 1945 nr 148.