Новая Польша 10/2007

ПОЛЯКИ, РУССКИЕ — СХОДСТВА, РАЗЛИЧИЯ

КОНКУРС

“С КУЛЬТУРОЙ И ТРАДИЦИЯМИ РОССИИ”

В тот июньский день у меня в школе было всего три урока. Совершенно случайно я встретила на перемене свою учительницу русского языка, пани Аню. Она задала мне вопрос насчет просроченной контрольной работы по грамматике, а заодно захотела узнать и о моих планах на приближающиеся каникулы. Я собиралась в июле поехать в спортивный лагерь и даже заплатила уже аванс.

— Мне как раз сейчас позвонили, что в России организуется языковой лагерь для молодежи, — сказала учительница и взглянула на меня поверх очков. — Из нашей школы туда могут отправиться всего девять человек. Считаю, что ты заслужила эту поездку, и я уже вписала тебя в предварительный список, который представила директрисе.

— В России, — промелькнуло у меня в голове. — В России?! На каникулы в такую страну? Да ведь у нас же постоянно говорится, что Россия — это бедное, отсталое государство, что там ничего нет, а русские даже пальцем не хотят пошевелить, только высматривают, где бы им ухватить взятку, что-нибудь у кого-нибудь украсть либо отобрать или же, не дай Бог, безнаказанно застрелить невинного человека. Разве мало я наслышалась обо всех этих мафиях? У них там перестрелка — это самая что ни есть обыденная вещь. О, нет. Зачем мне это надо — ехать туда на каникулы? И не вернуться? Ни за что в жизни, я же еще головкой не ушиблась и не спятила.

— Лагерь этот пройдет в июле, в специальном учебном центре недалеко от Москвы и вместе с дорогой продлится три недели, — по-деловому сообщила моя наставница. — Ну так что, едешь?

Глазами воображения я мысленно увидела Красную площадь, себя, беспомощно стоящую в самой ее середине, рядышком — русского мафиози с пистолетом, приставленным к моему затылку, а невдалеке от нас — прогуливающегося милиционера, разумеется, подкупленного, который смотрит на меня взглядом, полным ненависти, и бормочет под нос: “Поляк — дурак, я вам покажу...” Всё во мне прямо-таки содрогнулось. Я отбросила всякие мысли о поездке и ответила решительным тоном, что у меня как раз на это время уже забронировано место в спортивном лагере. И при этом сделала вид, будто мне очень обидно, что я не узнала о возможности отправиться в Москву чуточку раньше, и я весьма сожалею о невозможности туда поехать. Этот разговор я довольно быстро позабыла, а потому удивилась, когда на следующий день к нашему классу на переменке подошла моя подруга из другого класса, Агата, и с ходу начала орать на весь коридор, до чего же там будет классно, прямо супер, и всё такое, как мы поедем в эту Россию, чем мы станем там заниматься и вообще что нас там ждут самые замечательные каникулы в нашей жизни. Я стояла, словно соляной столб, уставившись на нее в крайнем удивлении. О чем это она говорит? Я была уверена, что у неё малость поехала крыша — может, от переизбытка солнца, так ярко сиявшего за стеклами школьных окон. Но нет, оказалось, что с головой у нее все в порядке. Агата попросту была до крайности возбуждена этим языковым лагерем в России.

— Го-о-оська, но ведь ты же едешь, верно? — воскликнула Агата с ужасом в глазах. — Едешь, да? Увидишь, как классно там будет! — рявкнула она мне прямо в ухо. — Я слыхала, что русские ребята замечательно целуются. — Она понизила голос, словно бы сообщала мне какую-то необыкновенную, страшную тайну: — Ну и любому известно, что там весь день пьют, прямо целый день напролет! Представляешь, до чего будет весело? Причем с утра до вечера! Будем пить с москалями!

— Неправда, — пробормотала я. — Судя по тому, что я слышала, это языковой лагерь, а не какой-то выпивон, — я бросила на неё насмешливо-язвительный взгляд и добавила: — И, кроме всего прочего, я вообще не еду, у меня уже забронировано место совсем в другой лагерь.

С лица Агаты медленно сошел весь энтузиазм. Она наморщила лоб и, бросая на меня обиженные и раздосадованные взгляды, пробормотала под нос:

— Ну как это ты не едешь?.. Да ты просто обязана ехать... Отмени тот лагерь! — воскликнула она возмущенно. — Такого случая, как этот, никогда больше не представится! — а потом добавила уже потише: — Прошу тебя, поезжай...

“Ясное дело, такой случай — поездка в Россию — и впрямь никогда не представится, — подумала я, — потому что кому бы это пришло в голову отправиться туда на каникулы? Чтоб его москали в Сибирь сослали?”

— Об этом не может быть и речи, я не еду, окончательно и бесповоротно, — без колебаний ответила я. — Ты меня не убедишь.

А два часа спустя я шагала к кабинету нашей директорши, чтобы побеседовать о деталях поездки, ругая себя в душе за то, что мне не достает настойчивости и решительности. Дать себя уговорить на нечто такое! Перед отъездом предстояло еще решить множество формальных вопросов, в частности организовать визы (“Боже, — думалось мне, — куда это я еду?”), купить билеты на поезд. Путешествие должно было продолжаться целые сутки — при одной этой мысли холодная дрожь пробегала у меня по спине. А время летело, и я с ужасом отсчитывала дни, остающиеся до отъезда... 5 июля нам предстояло с самого утра мчать экспрессом до Варшавы, а оттуда — международным поездом до самой Москвы. Вместе с учительницей нас набралось десять человек.

— Только следи, что ты говоришь в России, — на прощание вбивал мне в голову папа. — Русские — страшные службисты, за всеми следят и всё подслушивают.

“Супер. Это ведь всего только три недели”, — утешала я себя в душе, когда кондуктор подал свистком сигнал отправления. Поезд, тяжело сопя, отошел от перрона с вокзала “Краков-главный”. Мы ехали.

* * *

Вокзал оказался большой, запруженный людьми и зеленый. Точнее, зеленым было громадное вокзальное здание, на макушке которого возвышалась хорошо видимая издалека надпись “Москва-Белорусская”. Прибыли мы с двухчасовым опозданием. На границе Польши с Белоруссией наш состав остановился для смены колес, что продлилось дольше, чем было запланировано. Не считая этой задержки, путешествие прошло быстро, приятно и без приключений. На вокзале в Москве нас встретила милиция и отвела в зал ожидания, а там мы ждали автобуса, которым должны были доехать до “нашего” дома отдыха. Свой багаж вся делегация сложила у эскалатора, а милиционеры, тихо разговаривая между собой, стояли рядом и опекали нас. На всякий случай я время от времени поглядывала в их сторону, проверяя, не подслушивают ли они нас, но те выглядели очень занятыми собой, а вовсе не нами. И отнюдь не казались такими мрачными службистами, как говорил папа. Еще на перроне они сделали себе на память снимок вместе с нами и, едва только мы вышли из вагона, стали улыбаться нам, расспрашивая, как прошло путешествие. А теперь мы себе сидели на пластиковых стульях, с интересом осматриваясь и разглядывая помещение. Вокруг мельтешило большое число людей, слышался говор на множестве самых разных языков. В центре зала ожидания располагалась православная часовня для пассажиров. А у стен рядами тянулись магазины, завлекая и искушая своими многоцветными рекламами и витринами. За окнами открывался вид на город: высокие дома с неоновыми надписями, улицы, полные автомобилей и всякого народа, паркинг. А говорили, что в России ничего этого нет. В автобусе вместе с нами ехала еще одна делегация, с Украины. Мы сидели по одну сторону прохода, они — по другую. Так нам велели разместиться. Прежде чем выехать из Москвы, мы больше часа торчали в пробках, возникавших из-за дорожного ремонта. Я чувствовала себя так, словно еду в школу по запруженным краковским Аллеям. В смысле коммуникаций Москва ничем не отличается от Кракова. За стеклами мелькали интересные городские виды, здания, серые или цветные, некоторые — прямо-таки чудовищных размеров. Агата щелкала затвором, снимая то слева, то справа, Бартек похрапывал на сиденье прямо перед нашим, рядом Мачек слушал музыку, а за нами громко разговаривали Аля с Касей. Я ужасно устала и только поглядывала в окно на меняющиеся пейзажи. После каких-нибудь полутора часов монотонной езды мы завернули на автостоянку своего дома отдыха. Нас “выгрузили” из автобуса, который сразу же развернулся и отправился за следующей партией приехавших. Для нас стало большой неожиданностью (соединенной с еще большим возмущением) то обстоятельство, что нашу делегацию разделили и расселили по разным комнатам, включив в состав разных групп.

— Я не знаю русского и ни с кем не сумею договориться! — тараторила Аля, когда вожатый вел ее к белому жилому зданию номер 4. — На такое я не согласна!

Что ж, у всех нас произошедшее оставило неприятный осадок.

— Выходит, мне придется жить в одной комнате с каким-то москалем, — жаловался Мартин, затаскивая наверх свою тяжелую дорожную сумку. — Интересно, чем я буду с ним заниматься? Пожалуй, только пить — а что еще мне останется делать? — смеялся он.

В конце концов каждый из нас оказался в одной комнате с молодыми людьми из самых разных стран мира, даже таких далеких и экзотических, как Монголия, Азербайджан или Корея. Главным языком, которым пользовались все, был русский. Стыдно признаться, но на протяжении первых дней в моем повседневном словаре были только два слова: “да” и порою “нет”, хотя иногда мне удавалось расширить его за счет “хорошо”. Оказавшись разбитыми на отряды, то есть группы человек примерно по шестнадцать, где каждый прибыл из другой страны, мы стали участвовать в разнообразных играх, конкурсах и представлениях. Поначалу мы подходили ко всему этому очень скептически и недоверчиво. Убегали при виде наших вожатых, прятались в самых разных, иной раз весьма странных местах либо прикидывались глухими в ответ на призывы построиться. А чаще всего мы прибегали к проверенному способу и говорили: “Не понимаю”, — но он быстро перестал срабатывать, так как с каждым днем мы все лучше осваивались с вездесущим русским языком. И в конце концов случилось то, на что никто из нас не надеялся. Языковой лагерь в России начал нам попросту... нравиться.

* * *

Собственно говоря, я даже не знаю, когда перестала жаловаться и испытывать желание возвратиться домой. Может, вслед за той первой совместной дискотекой, на которой все мы так замечательно развлекались? Или же после совместной победы в матче по пионерболу (разновидности волейбола)? А может быть, после того как подружилась с Ирой, коренной москвичкой, которая терпеливо обучала меня всяким русским словечкам? Неважно. Факт тот, что по истечении недели, проведенной в нашем лагере (он назывался “Московия”), никто — ни я, ни кто-либо другой из нашей делегации — уже не хотел возвращаться домой. Мы обжились тут основательно. Ежедневно ходили на занятия по русскому языку. Учеба начиналась в девять и продолжалась до самого обеда. На уроках приходилось помногу разговаривать — разумеется, по-русски. Учительницы из кожи вон лезли, чтобы объяснить нам какое-нибудь трудное словцо, рассказывали о русских традициях, обычаях и праздниках, даже декламировали стишки (чем вызывали неудержимые залпы хохота с нашей стороны). Моей учительницей была пышнотелая дама средних лет с красивым русским именем Татьяна. Уже на первом уроке, как только я сказала, откуда приехала, пани Тата всплеснула руками и поправила очки на носу, чтобы лучше ко мне присмотреться.

— Польша! — воскликнула она с характерным, чисто русским акцентом. — Ведь я же была там! Еще в студенческие годы, — она добродушно улыбнулась мне и с мечтательным взором продолжала говорить: — Помню Краков... Там есть такой замок, Вавель, если я ничего не напутала. А поляки — они такие любезные и гостеприимные люди! У меня была подруга-полька, с которой я потом долго переписывалась. И даже какое-то время жила у нее. Интересно, что она сейчас делает?

Пани Татьяна знала много польских слов, и каждый раз, когда мы переводили какое-то интересное русское словечко, информировала меня об этом. Это было очень приятно: я не думала, что кто-либо на белом свете может взяться за изучение нашего трудного языка. После обеда, пользуясь свободным временем, можно было пойти поплескаться в бассейне или напахаться до седьмого пота в тренажерном зале. В послеобеденное время вожатые устраивали для нас самые разные игры, конкурсы и развлечения — на случай, если бы нам вдруг стало скучно. А в своей польской группе мы собирались все реже, обычно раз в день, репетируя и готовясь к предстоящему выступлению на фестивале национальных культур. Еще нам нравилось время от времени посидеть на лавочке у 3 го корпуса и поделиться с другими участниками своими впечатлениями — а они с каждым днем становились всё лучше. Новые знакомые из других стран, в том числе и из России, оказались интересными людьми. Я изо дня в день находилась рядом с ними и не замечала никаких отличий от нас — кроме, разумеется, той единственной разницы, что они не знали польского. Но это нам ни в чем не мешало. Мы сообща слушали музыку, танцевали, а при общении с девушками одалживали друг другу прикид на дискотеку — потому что и в этом смысле между нами не существовало никаких различий. Мой ломаный русский язык с каждой минутой обогащался новыми словами, оборотами и даже целыми предложениями. Меня не переставало восхищать то, что несмотря на языковой барьер я как-то договариваюсь с любым из появлявшихся новых знакомых. Ира обучала меня говорить по-русски, а я пыталась хоть чуточку познакомить её с польским. Правда, вместо обычного польского “cześć” (“привет”) у нее выходило “цест”, а всякие трудные скороговорки, известные каждому польскому школьнику, вообще выходили за рамки ириных возможностей по части произношения. Саша, девочка из Калининградской области, целыми днями рассказывала мне о последней вечеринке, на которой побывала перед отъездом, и перечисляла всех ребят, с которыми там познакомилась, причем делала это так часто, что я уже знала их имена наизусть. Юра рассказывал мне об экскурсионной поездке в Польшу, во время которой его восхитило, до чего же красив Краков. Короче, время бежало, и я все больше сходилась со всеми и заводила дружбу с новыми знакомыми. А то обстоятельство, что в обычной жизни нас разделяли несколько тысяч километров, тогда, во время тех каникул, не имело ни малейшего значения. Было по-настоящему здорово потолковать, посмеяться, подурачиться и даже помолчать вместе. Организаторы замечательно позаботились о нашем свободном времени. Мы принимали участие во многих конкурсах, используя при этом всякие свои умения и таланты. Так, мы играли в театр, ставя разные сценки и скетчи; пели хиты своих любимых эстрадных певцов; снимали фильмы — романтические, комедийные, остросюжетные; танцевали, рисовали, состязались в разных видах спорта, играли в пионербол, футбол или баскетбол. После того как мой отряд провел больше десятка встреч по пионерболу, мы заняли второе место по всему лагерю, и лишь из чистой скромности я не стану распространяться, что тоже играла в команде и поспособствовала этим победам. Проиграли мы только в финале, а на более ранних этапах громили всех соперниц подряд, завоевывая очередные очки в свою копилку. Совместно переживаемые эмоции, которые связывались с каждым выигрышем или — случалось и такое — поражением, помогали делать еще прочнее нити, скрепляющие нашу дружбу. Мы уже не были всего лишь случайными знакомыми из одного языкового лагеря, но группой друзей, которые делились друг с другом печалями, радостями, опасениями и секретами. Невзирая на национальность, невзирая на исповедуемую религию и вообще невзирая на все, что нас разделяло, мы чувствовали себя в “Московии” как одна большая компания хорошо спевшихся и крепко спаянных приятелей. Наша “польская скамейка”, где мы в первые, трудные дни искали и находили среди “своих” не только поддержку и заряд бодрости, но и понимание, что мы не одни в этом чуждом мире, быстро перестала быть такой уж чисто польской. Временами к нам присоединялся московский диджей с привлекательно звучащим псевдонимом “Карелл”. Приходил и садился рядом. А потом мы разговаривали. Обычно обо всем и ни о чем. Относился он к нам, как к старым знакомцам, хотя мы были родом из такой небольшой по сравнению с Россией и далекой от его родины страны, как Польша. Мы тоже его полюбили. Трудно было бы доискаться, кто сильнее всех. Когда он заболел и уехал в Москву, мы каждый день высматривали, не вернулся ли уже случайно Карелл на свою работу. И он вернулся. Под конец нашего пребывания. А на торжественном прощальном вечере вручил каждому из нас, поляков, по компакт-диску со всеми произведениями, какие мы слушали в лагере. Нас безмерно обрадовало это доказательство дружбы. На каждой пластинке была именная дарственная надпись.

Где-то в середине лагеря прошел фестиваль национальных культур. Каждая делегация долго готовилась к выступлению: были национальные костюмы, танцы, музыка и даже песни. Кое-кому костюмы краковянки и краковянина, в которых мы выступали, показались экзотическими. Больше всего эмоций породила шапка Мартина — конфедератка с четырёхугольным верхом, украшенная павлиньим пером. Вскоре потом это перо исчезло при таинственных обстоятельствах и так никогда и не нашлось. А самая большая неразбериха воцарилась после фестиваля: каждому хотелось сфотографироваться с каждым, чтобы увековечить на снимках нетипичные народные костюмы. Русские на сцене представили историю возникновения Москвы. Дима выступил в качестве трехголового змея, а в образе его победителя и одновременно — спасителя порабощенных девиц предстал Максим. В ходе этого спектакля мне вспомнилась краковская легенда о вавельском драконе и сапожнике Дратвочке — разве что у “нашего” дракона была всего одна голова. Русские народные костюмы оказались похожими на польские, чешские, белорусские и украинские. Четыре раза мы побывали в Москве. Ходили в Кремль, посмотрели Красную площадь, Арбат, катались в метро, и, хотя мы отдавали себе отчет в том, что увиденное нами — это только капля в море московских памятников старины, город нас восхитил. Мы высоко задирали головы, стараясь получше рассмотреть высокие, мощные здания и монументы, выстраивались в очереди, чтобы сфотографироваться, и широко разевали рты при виде очередной святыни русской культуры. В любом случае — несмотря на мои первоначальные опасения, в которых мне теперь стыдно признаваться, — никто не гонялся за нами с пистолетом и даже не обзывал нас пренебрежительными кличками вроде полячишек. И сейчас мне очень жалко, когда я думаю, какое расстояние разделяет Москву и Краков — эти два самых красивых города из тех, что мне известны.

В такой блаженной идиллии (не считая утренних разминок) и проходил у нас день за днем, пока в конце не наступил самый последний, которого никто не хотел...

* * *

...день отъезда. Насколько мне помнится, он пришелся на 28 июля. Уже с трех часов ночи каждый час раздавался зловещий звук сирены, означавший, что в этот момент какая-то из делегаций покидает нас и возвращается домой. Туристические автобусы поочередно отвозили делегатские группы на вокзал или в аэропорт. Мы выходили помахать рукой уезжающим, и это прощание неизменно завершалось слезами и взаимными обещаниями дружбы “навсегда”. Всякий раз с небольшой площадки перед воротами возвращалось все меньше народу, и наш лагерь постепенно пустел. Настало время уезжать и нам, полякам. В половине второго, сразу после обеда, мы собрались с багажом возле уже поджидавшего автобуса. Проводить нас пришла совсем уже небольшая группа тех, кто еще оставался в лагере. Преобладало грустное настроение, мы обменивались адресами и телефонами, в спешке записывая их на руках или обрывках бумаги, в последний раз обнимали друг друга и целовались, утешая себя тем, что когда-нибудь мы ведь еще наверняка встретимся... — но каждый хорошо знал, что это неправда. “Московия” закончилась, она была, словно прекрасный сон о приключении, дружбе и радости, а сейчас каждый из нас просыпался и возвращался домой, в свою страну, к нормальной повседневной жизни. Что-то, однако, изменилось. Теперь, когда я слышу в новостях о событиях в России, перед моим мысленным взором встают Ира, Аня, Юра, Максим, Саша и наша дружба, которая продолжается по сей день наперекор времени и огромному расстоянию. Я улыбаюсь тогда сама себе и горжусь, что познакомилась с ними. Ведь совсем не у каждого есть в каких-нибудь далеких уголках земли настоящие друзья, которые просто живут где-то там, в большом мире, — ведут такую же обыденную жизнь, как и мы.

— А ну, укладывайте-ка свой багаж и рассаживайтесь! — рявкнул потерявший терпение водитель автобуса, завершая тем самым наше трогательное и эмоциональное прощание. Что ж оставалось делать?.. Мы уезжали с красными от плача глазами, прилипнув носами к стеклу, чтобы как можно дольше видеть прощавшихся с нами обитателей лагеря. Слышали их громогласное, немного фальшивящее пение: “По-о-ольша-а-а а, бело-красныееееееее е”, — и видели машущие нам руки. Потом “Московию” закрыли деревья, а мы направились в сторону Белорусского вокзала.

* * *

Ритмический перестук вагонных колес почти гипнотизировал. Опускались сумерки, на горизонте расстилалась панорама отдалявшейся и уменьшавшейся Москвы, окутанной красным заревом заходящего солнца. Мы с Бартеком стояли в коридоре у открытого окна, через которое влетал ветер и овевал наши лица прохладным вечерним воздухом. Задумавшись, мы смотрели на город.

— Этот лагерь вернул мне веру в людей, — сказал внезапно Бартек, словно бы размышляя.

— Угу, — поддакнула я. — А мне в течение этих трех недель удалось узнать много интересных вещей о человеке и о мире...— И минуту спустя добавила: — Всего лишь трех, но замечательных недель, — а Бартек печально улыбнулся.

— Не думал я, что у человека из другой страны, тем более из России, могут быть такие же потребности, проблемы и радости, как у нас. Вроде бы мы разные, потому что живем в разных государствах, и все же где-то внутри каждый оказывается точно таким же человеком, нуждающимся в тепле, любви, дружбе, играх и развлечениях, — сказал Бартек, и я тоже согласилась с этим.

После “Московии” у меня сохранились фотоснимки и прекрасные воспоминания. Я рада, что съездила туда.

В лагере мы действительно много пили — ведь лето было жарким. И чаще всего мы обращались к ванильной кока-коле, которой в Польше нет. Жаль, что я не купила себе несколько бутылок про запас: она очень пришлась мне по вкусу. Не знаю, на самом ли деле русские ребята так уж замечательно целуются. Я не проверяла. Но вот Агата сразу же по приезде в Польшу сказала мне, что это дело вовсе не определяется национальностью. И, наверное, она права.

Пребывание в “Московии” навсегда изменило мою жизнь. Я научилась не верить избитым, ложным стереотипам, которые только обижают другого человека. Русский или поляк — мы всего лишь живем в разных государствах, но на самом деле представляем собой единую славянскую семью. В повседневной жизни мы — соседи. У каждого из нас схожие радости, печали и проблемы; по правде говоря, на самом деле нас больше соединяет, чем разделяет.