Новая Польша 9/2011

МИР ЗА МИРОМ

Ежи Гужанский (р. 1938) — прозаик, автор радиопередач, спортивный колумнист — один из тех поэтов, творчество которых довольно долго оставалось в тени. Дебютировал в 1963 г. книгой «Проба пространства». Когда сборник «Святой брод» (1985) распахнул наконец перед его лирикой дверь в новое поэтическое пространство, для польской поэзии наступило не самое удачное время: важнее казались дела общественные, литературные дискуссии приутихли, критика замолчала, в результате чего многие из вышедших в те годы замечательных книг остались не оцененными по достоинству и не нашли широкого читателя.

Следующие книги Гужанского стали подтверждением растущего уровня его лирики, усвоившей как опыт польского авангарда, так и, в особенности, опыт исканий французской поэзии в лице Андре Бретона, Блеза Сандрара и Анри Мишо. Проникнутые интеллектуальным, вернее философским, началом, эти стихи зачастую вовлекают читателя в интертекстуальные игры, как, например, «Песенка капитана Немо» из сборника «Дебют с ангелом» (1997), в которой с отголосками детского чтения фантастики Жюля Верна соседствуют отсылки к Юлиушу Словацкому:

Есть на Праге улица Виленская,

над которой никогда не пролетали

кочевники журавли,

только стаи ворон

в зимней мгле.

Варшавская Прага и ее реалии, часто возникающие в творчестве Гужанского, имеют для него автобиографическое измерение: именно там поэт провел детство и юность, к которым он возвращается в последних своих книгах, причем не только поэтических; взять хотя бы сборник «С чего следует начать» (2009).

Постепенно в писаниях Гужанского все заметнее становится своего рода смешение жанров, начинает преобладать поэтическая проза, и наконец, в последней книге «За этим миром» (2011), — поэтическая эссеистика. Таким образом Гужанский входит в круг творцов, ищущих для своей поэзии новой, «более емкой», по определению Чеслава Милоша, формы выразительности. На первый план выходит проблема взаимозависимости языка и действительности. Не случайно последний сборник поэтических мини-эссе Гужанского открывается отсылкой к тезису Людвига Витгенштейна: «Границы моего языка означают границы моего мира». Этот тезис из «Логико-философского трактата» венского философа оспаривается в следующем фрагменте: «Мир и язык философа — не то же самое, что мир и язык поэта, который всматривается в свой язык гораздо внимательнее, чем в свой мир. Потому что свой язык он полагает предстоящим своему миру и в то же время стоящим за этим миром».

Здесь Гужанский противопоставляет познающую функцию языка его творящей функции. В этом, творящем языке можно услышать «песенку капитана Немо» и открыть «мир подводной навигации» в серых буднях варшавской Праги пятидесятых годов прошлого века. Поэтому и появляется в следующей картине процитированного выше стихотворения в прозе

Зашифрованный план детства (в том моем прошлом пражском мире):

берет (слишком просторный)

пол (навощенный)

костюм (слишком тесный)

селедка в сметане (аккурат)

Этот шифр, быть может, уже не удастся прочитать, так же как по планам предвоенных городов нельзя восстановить предвоенную жизнь: остались названия, вызывающие в памяти образы, которые невозможно вербализовать, как образы снов. Они существуют уже только в мире стихотворения, который есть мир за миром. Отсюда драматизм заключительного вопроса: «Могу ли я выбраться из того мира и обрести себя в этом мире, непригодном ни для какого бытия?» На этот вопрос, ясное дело, нет ответа. Либо всякий ответ будет истинным. Либо — молчание.