Новая Польша 9/2016

Пространство диалога

8-9 июня 2016 г. в Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме состоялась международная конференция «Милош — Венцлова — Бродский. Восточная Европа: пространство диалога культур».
Масштаб конференции формировал своим выступлением и участием в обсуждениях Томас Венцлова. Историк, литератор и библиограф Российской национальной библиотеки Никита Елисеев модерировал заседания так, что после каждого сообщения возникала дискуссия.
В самом начале Никита Елисеев напомнил об очень сложных отношениях между тремя народами, о Польше как «европейском анклаве в те времена, когда Польша входила в состав Российской Империи, и в те времена, когда она входила в состав социалистического блока», об «очень поучительном во всех смыслах» «разводе» Литвы и Польши и, наконец, дружбе трех замечательных поэтов XX века, дружбе, «которая территориально была предрасположена, поскольку все трое любили замечательный город Вильнюс».
Генеральный консул Литовской Республики в Петербурге Дайнюс Нумгаудис, историк по образованию, отметил, что между соседними государствами не всегда существует диалог: «Мы пытаемся все решать монологами, сказать: «Я знаю, где правда». Вот этой культуры диалога очень не хватает в нашей жизни. И трое мужей и творцов — Бродский, Милош и Венцлова — являются примером выстраивания этих диалогов».
Воспринимать троих поэтов именно в триумвирате типично для Польши и Литвы, но не характерно для Петербурга, — считает директор Польского института Наталья Брыжко-Запур. Польско-литовский вектор задал в Петербурге формат уже второй конференции, посвященной троим друзьям-поэтам: в октябре 2015 на малой сцене Александринского театра состоялась конференция «Пограничье как духовный опыт: Чеслав Милош — Иосиф Бродский — Томас Венцлова».
Томас Венцлова раскритиковал упоминание его имени в названии конференции: «Одновременно это что-то пошловатое вроде марки немецкой машины BMW, с другой стороны, это Гомер, Мильтон и Паниковский» — сказал поэт, отсылая идеологов конференции к «Золотому теленку».
Выступал Венцлова в стиле вышедшей недавно в Петербурге книги «Пограничье», массивного тома его публицистики разных лет [Издательство Ивана Лимбаха, 2015], то есть говорил «не об искусстве, а о политике». Начал издалека — с фрески XV века в храме св. Петра Молодого в Страсбурге. Фреска символически изображает христианизацию европейских народов: шествие аллегорических фигур на конях — «Германию», «Галлию», и т. д. — замыкают две пеших дамы Oriens и Litavia. Как известно, могущественная и крупная Литва приняла христианство последней в Европе лишь к началу XV века, пропустив вперед восточных соседей Украину и Беларусь (Oriens), ставших православными на столетия раньше, но подчинявшихся языческому Вильнюсу. Фреска подобно «комиксу времен осени Средневековья» «довольно точно отображает свою эпоху» и при этом «удивительным образом соотносится с современной Европой — с Европейским союзом». «Затерянная среди лесов на окраине континента, говорящая на троичном балтийском языке Литва стремилась догнать Европу и присоединиться к ней почти тысячу лет». Это отражено и на средневековом литовском гербе, актуальном до сих пор: на нем изображен всадник Výtis (погоня — на русском), устремленный на Запад. «Эта погоня за ушедшей вперед Европой началась в средние века и, казалось, завершилась крещением». Однако потребовалось еще шесть веков — до 2004 года, — чтобы после череды завоеваний и распада советской империи Литва опять вошла в Европейский союз одновременно с Польшей, Чехией, Словакией, Венгрией и еще пятью странами, — «то есть средневековое шествие опять имело место».
«Следует сказать, что Россия, хотя она сильно отличается от Литвы или, скажем, Польши, по-своему тоже почти всегда догоняла и догоняет Европу — продолжил Венцлова. Киевская Русь была попросту частью Европы. Московская Русь от Европы отдалилась, но, начиная с Петра, возникло российское западничество, которое в определенные эпохи преобладало и, кстати, всегда приносило прекрасные плоды (почти всегда, поскольку большевизм — это тоже своего рода западничество). Западнической по сути своей была вся петербургская линия русской культуры — от Пушкина до Мандельштама, Ахматовой, Набокова и Бродского. И недаром Бродский как-то сказал в частном разговоре: «Литва для русского человека — всегда шаг в правильном направлении». Современный герб России, который воспроизводит имперский, также символичен, как и герб Литвы: «одна голова двуглавого орла повернута к Западу, не хочется утверждать, что с угрозой, хочется думать, что с интересом, а другая отворачивается от Запада».
С двумя «великими европейцами — Милошем и Бродским — Венцлову объединяла «общая эмигрантская судьба, схожие литературные предпочтения, а еще более — схожие литературные отталкивания»: «Мы могли любить в литературе разные вещи, но вот если не любили, то всегда одно и то же. Но, может быть, главное, что нас объединяло — это любовь к Литве и Вильнюсу. К России у всех, включая Бродского, отношение было гораздо сложнее и двойственнее. Сейчас я вспоминаю, как мы наблюдали крушение коммунизма и распад коммунистического мира. Тому уже 25, а то и 30 лет. Это было зрелище для богов, как мы тогда говорили, нечто захватывающее дух. Никто из нас не надеялся, что этого дождется, и все же мы дождались. Помню, как Бродский сказал, когда Ленинград переименовали в Санкт-Петербург: «Мы-то этого дождались, но как грустно, что этого не дождались ни Анна Ахматова, ни Надежда Мандельштам».
Но даже тогда Милош и Бродский «оставались скептиками». Венцлова привёл слова Бродского, сказанные в частном разговоре: «Главное, чтобы Польша и Литва выпали из системы, остальные — как они хотят». Милош говорил Венцлове: «Я никогда не был и не буду оптимистом». «Что касается меня, я всё-таки склонялся к оптимизму. Я считал, что все народы этой области мира, включая, разумеется, русских, должны и способны освободиться.
Но меня пугало одно: как бы большую тоталитарную клетку не заменили десятки меньших клеток, в которые нас заводит игра национализма. Еще больше пугало, что эта игра национализма может вылиться в кровопролитную войну, похуже русской гражданской войны, а то и Второй мировой. К счастью, это не произошло. Хотя Карабах, Приднестровье, а особенно Чечня и Югославия были серьезнейшими сигналами опасности. Сейчас, как все мы знаем, этих сигналов еще больше».
Двадцать лет посткоммунистического мира напоминали прекрасную эпоху перед Первой мировой войной: рухнул железный занавес, Польша, Литва и все восточно-европейские государства осуществили то, что им было предназначено целое тысячелетие, на очереди стоял Ориент, то есть Украина и Беларусь, а там и Россия, дела в которой поначалу казались вполне обнадеживающими. Увы, сейчас наступило то, что вослед Бродскому, мы можем назвать концом прекрасной эпохи. Скептики, даже крайние скептики, были правы. Справедливо будет сказать, что все это началось, цитируя Грибоедова, с покоренья Крыма. Именно это было водоразделом между спокойным и ненадежным временем, как в России, так и за ее пределами. Сигнал подали силы национализма и реваншизма, преданные пустым и даже безумным геополитическим мечтаниям. Эти мечтания заставили нарушить правила международного общежития, а нарушение привело к предсказуемым последствиям. Но похоже, что беда нарастает лавинообразно, мы действительно оказываемся в новых клетках, куда нас загоняют эгоизмы, замыкание на себя, стремление к ничем не ограниченной суверенности — то, что иные называют вставанием с колен.
В современном мире такая суверенность вполне анахронична — это путь Северной Кореи. На этом пути оказываешься даже не на коленях, а в гораздо худшей позе: экономически в лежачей позе, а политически — у позорного столба.
Эта тенденция к замыканию на себя, увы, заметна все более. Она победила в Польше, в современной Польше Ярослава Качинского, и в Венгрии Виктора Орбана. Она на волосок миновала Австрию и, возможно, не минует Великобританию, что мы узнаем через пару недель [Венцлова выступал в Петербурге 8 июня 2016]. Она торжествует в Турции Реджепа Эрдогана, которая, увы, прямо противоположна Турции Кемаля Ататюрка. Она живет во Франции Марин Ле Пен и, увы, с каждым днем становится сильнее в Америке Дональда Трампа. Идеи, которые их вдохновляют, крайне похожи на идеи Владимира Путина. Возможно, особенно в том случае, когда эти люди высказывают Путину враждебность. Это попытка вернуться к миру 1930-х годов, к разобщенным государствам, к дарвиновской борьбе противостоящих национализмов, которая привела к небывалой катастрофе и ни к чему другому привести не могла. Словом, мы скатываемся, опять же по словам Бродского, в совершенно новый и грустный мир, к которому пока не готовы».
При этом оптимист Венцлова надеется, что «отход от свободы — временное явление, и мыслимо, что свобода победит». «Причем она возмужает, отвечая на требования нового века. Но этого не произойдет, если мы не найдем для свободы новый язык и новых лидеров.
Я не знаю, как это случится, и случится ли вообще? Но меня несколько утешает факт, что однажды такое уже произошло. В те давние времена мы поднимали тост за успех нашего безнадежного дела. И это дело оказалось не совсем безнадежным». (Полный текст выступления Томаса Венцловы доступен сейчас на портале Когита!ру: http://www.cogita.ru/sreda/litovskii-peterburg/tomas-venclova-o-konce-prekrasnoi-epohi)
Петербургский филолог Денис Ахапкин предложил поговорить об архитектурных аллюзиях у Милоша и Бродского. Свое выступление он начал цитатой из интервью Чеслава Милоша, записанного Валентиной Полухиной в Лондоне 6 октября 1990: «<...> Раньше русские писатели-эмигранты жили в каком-то автономном мире. Некоторые из них написали очень хорошие вещи — Бунин, например, — но и он жил в своем собственном мире. Бродский действительно захватил территорию и Америки, и вообще Запада, как культурный путешественник, возьмите его стихи о Мексике, о Вашингтоне, о Лондоне, его итальянские стихи. Вся цивилизация ХХ века существует в его поэтических образах. Я это объясняю влиянием архитектуры Ленинграда. (Смеется — ремарка Полухиной)» [цитируется по кн. Валентина Полухина. Иосиф Бродский глазами современников. Книга первая (1987–1992). Изд. 2-е. СПб.: «Звезда», 2006. С. 364]. В своем сообщении Денис Ахапкин отвечал на два вопроса: «почему Милош объясняет мультикультурализм Бродского влиянием архитектуры Ленинграда, и почему он при этом смеялся»? Бродский — вне всякого сомнения, «элегический урбанист» (определение придумано им самим для Е. Рейна), «неоднократно прибегал к архитектурным метафорам и аналогиям при описании поэтического творчества и становления своего собственного стиля». Кроме того, он часто использует архитектурные метафоры — «говоря о текстах и произведениях литературы, часто описывает их в терминах архитектуры». Бродский неоднократно подчеркивал свою и своих ленинградских коллег учебу у архитектуры Петербурга. «Петербург — это школа меры, школа композиции». Говоря о «гармонизме русской поэзии», в том числе поэзии ленинградского модернизма, он отметил в интервью Анни Эпельбуэн: «Возможно, <...> дело в самой архитектуре, в самом чисто физическом ощущении города, в котором воплощена идея некоего безумного порядка. И когда ты оказываешься среди всех этих бесконечных, безупречных перспектив, среди всех этих колоннад, пилястр, портиков и т. д., и т. д., ты вольно или невольно пытаешься перенести их в поэзию».
На вопрос, почему Чеслав Милош смеялся, упоминая об этих истоках поэтики Бродского, Денис Ахапкин ответил гипотетически: Милош «более природен, чем архитектурен. За «Годом охотника» встает картина поэта скорее более внимательного к природе, чем к архитектуре. Милош смеялся от того, что Бродскому удалось взять две вещи, из которых, казалось бы, толку не выйдет, и сделать из них что-то стоящее — это сама петербургская архитектура, которую Милош никогда не видел живьем, тем более с воды, как ее надо смотреть, и вторая вещь — русская классическая метрика, противником которой был Милош, по его собственному признанию».
Для меня событием стало участие в конференции петербургского искусствоведа Эры Коробовой. Подруга Иосифа Бродского и попеременно жена двух его друзей (Анатолия Наймана и Томаса Венцловы), Эра Борисовна оказалась хранителем части его ленинградского архива (библиотеки, рисунков, писем). Эра Коробова говорила о польском круге Бродского в Ленинграде 1960-х. Во многом это сообщение опиралось на записанное в 2010 году наше интервью с нею (опубликовано в книге «Polski mit. Polska w oczach sowieckich dysydentów", Warszawa, Kraków. Instytut Książki, 2012). Эра Борисовна прочитала на конференции неотправленное письмо Иосифа Бродского к Анджею Дравичу, написанное в ссылке в Норенской. «У меня ничего нового. Утешительные новости — ложь, как и многое другое. В лучшем случае — еще год. В худшем — три с половиной. Но трех с половиной, обещаю тебе, не состоится. Это уж я тебе обещаю. В этом году писал мало. Зимой, главным образом. Весна и лето — пустое… Вот будет зима, я немножко заболею и примусь сочинять… Знал бы ты, до чего охота писать длинные поэмы, длинные стихи… Работа у меня теперь отвратительная. Черт знает, сколько нужно тратить усилий, чтобы выбросить из головы весь ее мусор, но пока что я справляюсь. Знал бы ты, черт возьми, чего все это стоит!» — писал Бродский.
Третьим докладом, поразившим меня свежестью взгляда и глубиной подхода, стало выступление Жамили Двинятиной, доцента СПбГУ и преподавателя петербургского «Artes Liberales» (факультета свободных искусств и наук) и других факультетов университета. Специалист по теории и истории кино и вопросам интертекстуальности, автор и ведущая программы о кино на «Радио Россия» сделала доклад «Двойной портрет. Тарковский. Кесьлевский». «Кесьлёвский и Тарковский — великие художники, мыслители, перфекционисты, труженики, гении — просто созданы для того, чтобы их сравнивать». Если Кесьлёвский говорил и писал о Тарковском, то совершенно неизвестно, что думал о фильмах коллеги Тарковский. Очевидно, что это сравнение не мешает ни одному, ни другому, они не нуждаются в подобном двойном портрете. Это мы нуждаемся в нем, — считает Жамила Двинятина, — чтобы через его призму лучше воспринять и понять каждого из них.
Свои доклады и сообщения сделали на конференции Кшиштоф Чижевский, Малгожата Ноцунь, Моника Вуйцяк. Игорь Булатовский представил книгу афоризмов Леонидаса Донскиса «Малая карта опыта» (Издательство Ивана Лимбаха, 2016). Поэт и переводчик Георгий Ефремов, живущий в Вильнюсе около 40 лет, выступил с докладом «Рубеж и рубец или Птичье безграничье», переводчик Игорь Белов рассказал о своих переводах прозы Милоша.
Тексты конференции будут опубликованы в отдельном сборнике, который выпустит Издательство Ивана Лимбаха, а Польский институт опубликует pdf-версию на своем сайте (как это уже случилось с материалами конференции 2015 года http://polinst.ru/files/upload/3854936Materialy_konferencii.pdf).