Новая Польша 1/2017

Образовательный скачок малыми шагами

С Лукашем А. Турским беседовала Магдалена Байер

С профессором Лукашем А. Турским, вдохновителем и организатором Центра науки «Коперник» в Варшаве, Магдалена Байер беседовала об учении детей, а не учении предметов, о вязании крючком и пользе чтения о приключениях Тома Сойера, о том, как полезно рассматривать саксонский фарфор, а также об анахронизме современных учебников, самоорганизации мышления, куличиках из песка и революции, более значимой, чем революция Гуттенберга.

 

Магдалена Байер: «Восприятие науки в обществе», ради которого вы сделали очень много, обусловлено уровнем образования. Начнем беседу с оценки этого уровня.

Проф. Лукаш Турский: Образование во всем мире находится в состоянии кризиса. Причем это не тот кризис, который вызван решениями политиков, хотя их вклад в это значителен. Кризис возник в результате того, что на протяжении последних десяти с лишним лет происходит невероятная цивилизационная революция, которая быстро движется вперед и к которой мы все абсолютно не были готовы. Поскольку система образования охватывает многие миллионы людей по всему миру, то любые изменения в такой огромной организации сопряжены с трудностями и осуществляются весьма медленно. Цивилизация развивается стремительно, поэтому изменения, которые мы начнем осуществлять сегодня, несомненно, должны будут подвергнуться, спустя некоторое время, очередным изменениям.

— Может быть, следует более радикально, буквально революционным путем, преобразовывать способ подготовки людей к взрослой жизни?

— Может быть, только никто не знает, как это практически сделать. Если бы мне надо было назвать одну причину, по которой реформы в сфере образования — во всем мире, и особенно в Польше — не отвечают выдвигаемым требованиям, то я сказал бы, что те, кто профессионально занимается этими проблемами, в том числе и отвечающие за них политики, мыслят таким способом, который остается неизменным на протяжении столетий. Сегодня не следует задумываться над тем, чему учить и даже как учить, но сегодня следует продумать глубоко и очень основательно способ повышения образовательного уровня общества, которое погрузилось в повсеместную доступность информации. Это совершенно изменило образ жизни людей. Разве школа может оставаться такой, как она есть?

— Вопрос риторический.

— Конечно. В мире (и в Польше также, но мы мало об этом знаем) проводятся серьезные эксперименты, которые должны показать, как должна выглядеть школа в изменившейся цивилизации.

— Но что-то мы уже об этом знаем?

— Подтвердилось нечто, что мы знаем довольно давно, и что доказывают теперь достоверные актуальные результаты исследований, а именно — не всех детей можно учить одинаково. Одни учатся быстрее, другие медленнее, одни легко запоминают стихи, у других с этим сложности, но зато они легче запоминают математические примеры и т.д. и т.п. В связи с этим горизонтальная структура школы предполагает, что в школу приходят в определенном возрасте, что через четыре или пять лет переходят уже в более высокий школьный класс, и что если у нас вторник и третий урок физики, то по программе проходят наклонную плоскость по всей стране — все это бессмысленно. Очень и очень давно, когда возникли начальные школы, то есть школы для целого поколения детей, учить иначе не получалось — по техническим и организационным причинам. Учителя из произведений Диккенса, с розгами в руках, не были дегенератами, садистами, просто иногда у них в классе было сто человек, сборище детей с самыми разными умственными способностями и характерами, и всех их надо было обучить примерно одному и тому же. Учителя разделяли их по возрасту, и это обеспечивало некоторый порядок. В ХIХ веке воспитатели, в частности швейцарец Песталоцци, констатировали: мы учим ребенка, а не учим предметы. Оказалось, что это легко сказать, но очень трудно воплотить. Теперь мы можем это сделать, нет никаких причин, чтобы не проводить индивидуализированное обучение.

— Но это, наверное, и сегодня сделать не так просто. Как, по вашему мнению, профессор, только ли ментальные взгляды, привычки здесь мешают?

— Вероятно не только, но об этом вообще не говорят, разве что провозглашают иногда общие фразы. Все реформы, особенно те, что проводятся в Польше, — это реформы, которые осуществляются по единой схеме, имеющей целью полностью отнять у детей и учителей свободу. Преподаватель, который пытается учить немного иначе, чем это представляют себе куратор или министр, вызывает подозрения. Возьмем классный час — эти уроки нельзя вести по установленной заранее программе, они должны быть реакцией на те события, которые происходят в данном сообществе, такие, допустим, как избитый, не дай бог, где-то рядом ученик или ученица, или такие, скажем, как выигранная учеником данной школы олимпиада или конкурс по декламации. Интересные события, происходящие в сфере культуры, спортивные или даже политические в ближайшем окружении школы — это же тоже прекрасная тема для классного часа.

— Учить следует учителей.

— Конечно! Но учителя оказались в самой худшей ситуации. Им «достается» со всех сторон. Развитие цивилизации привело к тому, что кроме указаний, поступающих от образовательных властей, они еще получают эсэмэски, послания по электронной почте от родителей, влияние которых на жизнь школы невероятно возросло. Участие родителей в этой жизни необходимо, но только в сфере воспитания, а не обучения. Я повторяю: мы живем в эпоху, когда развитие цивилизации принуждает к принципиальным изменениям. Не революционным способом, надо малыми шагами, которые последовательно преобразуют систему образования. 

— С чего начать?

— Школа должна понимать, что в нее (школу) приходит ребенок. Не просто шестилетний или семилетний несмышленыш из небольшого или большого города — значение этих обстоятельств здесь неважно. Приходит ребенок с определенными способностями, которые следует распознать. Разумеется, необходимо сориентироваться, что детерминирует проявление тех или иных способностей, тех или иных интересов, надо знать, в каком доме проживает этот ребенок. Если он пришел из дома, в котором никогда не было книг, никто никогда не посещал театр, то следует подходить к нему иначе, чем к ребенку из профессорской семьи или из семьи артистов.

— До какой степени можно индивидуализировать такой подход?

— Полностью! Только надо это очень хорошо продумать. Разумеется, существуют определенные общие черты, характерные для поколения учеников в определенном возрасте, но на результативности обучения сказываются прежде всего имеющиеся различия. Детям, которые постигают предмет медленнее, например, математику, следует уделить больше времени, заинтересовать этой математикой, показать, что она им нужна и в их дальнейшей жизни для чего-то пригодится, а прежде всего их надо склонять к тому, чтобы они и сами что-то делали, в том числе в области математики.

— Я повторю: это требует очень многого от школы. Для полностью индивидуального процесса обучения потребуется больше учителей, не говоря уже о более высоком уровне педагогической подготовки и более глубоких общих знаниях.

— Последнее требование выглядит сегодня иначе — в связи с интернетом. Нам не нужно иметь книги на полках, учителям тоже. Все есть в сети (есть и глупости), надо только суметь отыскать. В Гданьском университете, например, есть великолепная библиотека в интернете, можно и следует туда направлять учеников в соответствующем возрасте.

— Это должны делать учителя, поэтому их надо готовить к такой роли.

— Конечно, нам следует иначе готовить их к этой профессии. Но для этого нам, прежде всего, следует изменить свое отношение к учителям. Это профессия творческая, чрезвычайно сложная! Педагог из приходящего в школу ребенка формирует гражданина в прямом смысле этого слова. А поскольку дети самые разные, то ему, повторяю, приходится искать разные к ним подходы. Никто не напишет — на уровне куратора или министерства — инструкцию: как поступать с Катей, которую интересует как раз математика, а рядом с ней сидит за партой Янек, которого занимает строительство скворечников. Индивидуализированное обучение будет заключаться в том, чтобы убедить Янека, что без знания математики ему будет трудно строить более сложные скворечники, а Кате показать, сколько потребовалось информации, совсем не из области математики, чтобы, например, были созданы великолепные наряды в Каталонии в ХVI веке. Если мы будем в школе непрерывно давать знания о мире с разделением на предметы, то дело плохо кончится. Детей теперь надо учить глобально.

— Категорический постулат. Я снова спрошу, с чего и как начинать?

— Все это очень трудно, и я не сумею ответить точно на ваш вопрос, но я знаю, что это необходимо. Пример, который несколько приближает к ответу: вся страна жалуется, что снижается уровень чтения, что с самых ранних лет дети не читают книг. А как же им читать, если те книги, которые задают по школьной программе, ужасно скучны для детей? В каком-то классе велят читать «Приключения Тома Сойера» — прекрасную книгу, которую, однако, не может ни понять, ни оценить ребенок, не знающий географии и не имеющий понятия о том, что ширина Миссисипи 40 километров и напоминает она пресное море. И тут достаточно отослать его к Википедии (которая, впрочем, не свободна от ошибок), чтобы он узнал все о Миссисипи и представил себе, как Том Сойер плавал на плоту по этой реке. Кроме того, он узнает, какие суда ходили по Миссисипи во времена Тома Сойера, а также о том, чем и почему они отличались от тех, что ходили по европейским рекам (у первых приводное колесо было сзади, а у вторых — сбоку). «Проходя» эту одну книгу в течение всей четверти, можно обучить ребенка литературе, географии, истории, физике. И в этом состоит именно учение ребенка, а не учение предметов. Если ученик особенно заинтересуется навигацией на Миссисипи, то хороший учитель направит его на занятия в классе, где используется расширенная программа по физике, где он узнает об этом подробнее. Почему там были условия для навигации именно такие, отличные от навигации в условиях океана, и как это повлияло на судостроение.

— Такой класс должен быть доступным для ученика.

— Разумеется, и это показывает, какие, в частности, системные изменения необходимы. Повсеместно наблюдаемым следствием информационной революции, которую мы сейчас переживаем, является то, что мы постоянно смотрим в экран. Множатся жалобы на это, появляется все больше работ на тему вредных последствий такого положения вещей как для тела, так и для ума и т.п. Экран — это феноменальное окно в мир, но следует знать, что оно чему-то служит, необходимо уметь сквозь это окно смотреть, чтобы различать увиденное, и обучение этому является одной из задач, стоящих перед школой. Эту задачу, как и все остальные, современная школа должна выполнять в соответствии с основным постулатом, согласно которому дети должны делать что-то сами. Они должны получать знания, делая какие-то конкретные вещи, будет ли это графика на компьютере, скворечники или елочные украшения. В большинстве школ в настоящий момент этого не происходит, ибо их структура не позволяет это сделать. Успех неформального обучения (кошмарное польское определение), которое мы популяризируем в «Копернике», в Клубах молодого изобретателя, в десятках иных подобного рода движениях, которые существуют в Польше, заключается в том, что дети хотят что-то делать сами, и в результате в этом они достаточно преуспели. Мы подготовили новую школьную лабораторию, которая теперь, к сожалению, видимо, будет ликвидирована, поскольку по мысли нынешней школьной реформы вновь вводится разделение на предметы. Дети, в том числе самого младшего возраста, будут учить физику отдельно, биологию отдельно, химию отдельно. А природа не делится на биологическую, химическую и т.д. В нашем мозгу тоже нет отдельных перегородок, разделяющих между собой биологию, математику, историю…

— Я помню определения, усвоенные в школе: природа одушевленная и неодушевленная.

— Жизнь — это форма существования белка… В песне Агнешки Осецкой высмеивается мышление XIX века или даже более далекого времени. Идеей, которая вполне соответствовала современности, было обучение интегрированное, особенно на раннем этапе. И наша лаборатория была задумана именно так. Детей выводили из школы, например, в парк, и там проходил урок на тему природы с разными небольшими экспериментами, которые выполняли сами дети, а по возвращении в школу учитель обсуждал все это с ними. Центр «Коперник» подписал со Стэнфордским университетом образовательный проект, заключающийся в том, что учащиеся учились распознавать в той среде, в которой они живут, актуальную для этой среды проблему, которую надо решить. Главный вопрос — есть ли у детей какие-нибудь идеи и что можно с такой проблемой сделать. Размышляя над этим, им приходилось научаться множеству вещей. Но в то же время можно многому научиться, занимаясь обычными вещами, например, в нашей «мастерской», где дети строят деревянный мостик, проверяют его прочность и анализируют, от чего она зависит. Вязание крючком, которое было кошмаром для целых поколений школьниц, стало прекрасной возможностью ознакомиться с различными, совсем не обязательно тривиальными, математическими вопросами, а вязание крючком брюггских кружев дало возможность узнать их историю и культуру этого региона. В самом деле, существуют десятки подобного рода возможностей, надо лишь иначе подумать о тех детях, которые должны учиться в школе.

— Противники, а может, просто скептики используют тот аргумент, что подобное обучение идет путем дигрессии — от умения вязать кружево происходит переход к познанию истории, от строительства скворечников — к математическим расчетам, а по дороге что-то теряется.

— Да, но сейчас мы тоже что-то (как много?) теряем. Это неизбежно, а теряем ли мы вещи на самом деле важные или второстепенные, это зависит от учителей, от их ума, опыта, умения распознать, что детей интересует, и от их умения воспользоваться этим интересом. Если, например, пришлось бы преподавать историю польско-саксонских отношений (важных для нас в определенное время), начиная с саксонского фарфора, затем судьбы графини Коссель, царствования польских королей из династии Веттинов, узников Кенигштайна и т.д. и т.п., то может быть, эти дети узнали бы больше по истории и эти знания усвоились бы ими лучше. История — это то, что делали люди. Если ходишь по какому-то городу или городку и знаешь, что там шли бои, что по улицам этого города передвигались различные войска, что ратуша, которую мы осматриваем, переходила из рук в руки, что она была сожжена или взорвана, то это остается в памяти, ты связываешь это с эпохой, ассоциируешь с другими известными фактами из той же эпохи. И всегда бывает так, что один ребенок очень этим заинтересуется, а другой будет рассматривать игрушки в витрине магазина. Ну и что?

— То, что мы теряем в процессе школьного обучения, сегодня можно легко восполнить, используя интернет.

— Поэтому создание школьных учебников сегодня представляет собой нечто совершенно иное, чем когда-то. Я никого не хочу разоблачать, авторы учебников прекрасно выполняют свою задачу, только это анахроничная задача. Учебник должен быть инструкцией к тому, как пользоваться источниками информации, он должен отсылать к поисковикам в интернете и объяснять, как ими разумно пользоваться, какие там могут быть ловушки. Это чрезвычайно трудно, и я не утверждаю, что удастся это сделать сразу, я не утверждаю, что мы знаем, как это сделать. Но вернуться на несколько лет вспять, повторяя фразу: «Когда я ходил в школу, это было хорошо» — это тоже не выход. Мы постоянно не отдаем себе отчета, как ускорилось развитие цивилизации. Люди стали другими, хотя клеточки нашего мозга изменились ненамного. Изменился образ жизни.

— Изменения в образовании общества, которые вы представляете как необходимые, — это, собственно, революция, скачок над тем, что существует сейчас, в новую эпоху.

— Да, но этот скачок требует величайшей осторожности. Он должен совершаться малыми шагами — решительно и последовательно. Неудачная школьная реформа может нанести серьезный вред, причем я предупреждаю, что никого из тех, кто предлагает и разрабатывает реформы, я вовсе не хочу изобличить в плохих намерениях, это было бы абсурдно. Я только считаю, что все прежние, особенно новейшие предложения требуют принципиального изменения мышления, изменения языка, с помощью которого мы описываем мир, именно об этом я попытался здесь сказать. В развитии науки (а педагогика — это наука) так и происходит. Опоздания с проведением переломных изменений (не только в сфере образования) происходили потому, что значительная часть причастных к этому людей не смогла учесть того факта, что старый язык полностью изжил себя. Так случилось в сфере физики на рубеже ХIХ и ХХ веков. Классическая физика девятнадцатого века уже была не в состоянии описывать новые явления, которые открывались. Надо было менять язык, совершить революцию в понятиях, и сегодня мы являемся бенефициарами той революции. Приведу современный пример: научные результаты, на основе которых действует iPhone, пришли из двадцатых годов прошлого столетия. То же самое должно произойти с образованием, и это предстоит сделать нашему поколению.

— Удастся ли это сделать малыми шагами? Не потребуется ли глубокая радикальная, именно революционная реформа?

— Я считаю, что в этой сфере следует продвигаться малыми шагами, которые в определенный момент, которого мы и не заметим, принесут великие изменения. Существует понятие самоорганизующейся критичности. Если на пляже люди будут ставить куличики, а потом на верхушку такого куличика сыпать песок, то у конусов на верхушках всех этих куличиков будет один и тот же угол, они будут одинаковыми. Все деревья данного вида имеют одинаковые листья. В Польше, Франции, Украине и везде в других местах, ибо так действует самоорганизация.

— Как это соотносится с реформированием школы?

— Это относится к размышлению о школе. Давайте-ка дадим нашим мозгам организоваться. Необходимо лишь создать условия — должен быть песок для того, чтобы лепить куличики.

— Каковы необходимые условия, чтобы учить детей так, как вы, профессор, это описали?

— Необходимо создавать детям возможности для этого, поощрять их к какому-то занятию. Надо их к этому приучать, и это совсем нетрудно, так как дети по природе хотят что-то делать. Я подчеркну здесь, что дошкольная система у нас очень хорошая. У меня есть опыт с тремя внуками, и наилучшее обучение они получили в детском саду. Они узнали множество всего — через игру, через то, чего не хватает именно в школе, то есть через делание разных вещей. Я искренне восхищаюсь теми женщинами, которые их воспитывали в детских садах. А потом… чем дольше дети ходят в школу, тем менее она к ним дружелюбна. Им не дают знания того, как связана математика или физика с теми ситуациями, в каких человек оказывается ежедневно, а ведь именно такая связь вызывает гораздо большее любопытство, чем вызубренные на память законы и примеры. Девушке, которая станет когда-нибудь парикмахершей, математика пригодится для того, чтобы определить, сколько ей потребуется полотенец, щеток для волос и шампуней при таком количестве клиенток, а сколько при большем их количестве. И я тут не рекламирую какой-то примитивный утилитаризм, замену всех школ на профессиональные училища, я просто настаиваю на том, что каждая школа должна удовлетворять естественное любопытство детей к тому, что их окружает, одновременно она должна расширять горизонты, соотнося информацию о чем-то близком и понятном с отдаленными во времени и пространстве явлениями, которые, благодаря этому, дети быстрее поймут и запомнят.

— Вы говорите о том, как сильно новые технологии меняют мир и нас самих. Какой должна быть их роль в школьном образовании?

— Весь огромный Центр науки «Коперник» необходим, чтобы возникла, в частности, школьная лаборатория, о которой я говорил. Наблюдая за тем, как реагируют дети на наши эксперименты, мы знаем уже, что им дается легче, что труднее. А какие это должны быть эксперименты, мы узнавали у приглашенных учителей, которые рассказывали нам, что интересует детей. Я вам скажу, что с годами я начинаю поражаться тому, как великие мыслители прежних времен, не имея того опыта, который есть у нас, знали откуда-то про самые разные важные вещи. Например, Томас Джефферсон (а я поклонник Джефферсона), кроме тысячи всевозможных вещей, которые ему удалось сделать, написал проект для университета в Вирджинии, организованного им самим, и запланировал в нем, как должны развиваться научные исследования, как поднять образование на более высокий уровень. В своей программе он констатировал, что научные исследования рождаются на почве любопытства человека; нельзя просто приказать, чтобы они появились. А любопытство человека пробуждается в его взаимодействии со средой (социальной или естественнонаучной). Одной из величайших ошибок современных организаторов науки является пренебрежение к этому фактору. Неправда, что чистая наука заключается лишь в том, что люди сидят и стараются что-то придумать. Размышления Альберта Эйнштейна возникли потому, что тогда все занимались проблемой времени. Это было началом радио, телеграфа, поезда начали ездить по расписанию. Время стало чем-то очень важным в жизни каждого человека. Об этом начали размышлять в категориях физики, Эйнштейн занялся этим, и мы знаем, к чему это привело. Наука развивается, как производное влияние среды на нас, ученых. То же должно происходить и со школьным обучением. Следует пробуждать или же развивать любопытство, которое у детей есть, и направлять его с учетом индивидуальных способностей. Школа в нынешней структуре у большинства детей убивает интерес к жизни.

— Каковы перспективы внедрения этих изменений в жизнь, хотя бы в плане самых первых малых шагов в этом направлении?

— Если говорить поначалу в общих чертах, то я думаю, что нас ждет гигантская перестройка социальной структуры во всем мире, ибо она совершенно не подходит к новой цивилизации, которая возникла и ускоряется. Я предполагаю, что в обозримом будущем в мире не будет государственно-национальной структуры — она не соответствует цивилизации, основанной на новых технологиях. Независимо от того, каково наше отношение к этому, мы переживаем революцию, более значительную, чем революция Гуттенберга, с чем многие не могут примириться и найти в этом новом мире свое место. Никто с этими людьми не разговаривает, а школа их не готовит к новой ситуации. Почему так важно учить детей решать проблемы? Потому, что в очень скором времени не останется никакой работы (за исключением, может быть, опеки над старшими, которых в стране станет больше) для людей, которые не умеют формулировать и решать проблемы.

— Будет ли, по вашему мнению, в этом будущем и не столь отдаленном мире жить легче, чем в нашем?

— Я думаю, да. Я также думаю, что он будет более интересным, хотя и «съежится» вследствие развития всяческих коммуникационных техник. Мои внуки, наверное, смогут полететь — не на Луну, зачем так далеко — но в ближайший космос, чтобы оттуда посмотреть на Землю, а это, наверняка неописуемое удовольствие. Я им немножко завидую. Но мы говорим прежде всего о школе и в заключение надо повторить, что к этому грядущему миру именно школа и должна готовить очередные поколения. Поэтому надо ее изменить.

— Успеем?

— Должны успеть.

 

 

Профессор Лукаш А. Турский — физик-теоретик, председатель Программного совета Центра науки «Коперник», профессионально связанного с Центром теоретической физики ПАН. Занимается также популяризацией науки. В 1998 году Лукаш А. Турский стал лауреатом премии им. профессора Гуго Штейнгауза за организацию первого «Научного пикника». Является лауреатом премии им. Мачея В. Грабского, впервые врученной Фондом содействия Польской науке — за деятельность, направленную на популяризацию восприятия науки в обществе.