РАССКАЗЫ СОЛЖЕНИЦЫНА ПО-ПОЛЬСКИ

Книга «На изломах» — это более пятисот страниц давних и новых рассказов Александра Солженицына. Здесь собрано все лучшее, что создал нобелевский лауреат в области малой формы: от культового «Одного дня Ивана Денисовича» (1959) до последних поэтических «крохоток» (1996-1997). Между ними — ностальгический «Матренин двор», напоминающая о расплате «Правая кисть» (о старом большевике-инвалиде, когда-то рубившем наотмашь врагов революции, — а потом рубившая кисть у него высохла, и во времена Хрущева старик тщетно ищет помощи в ташкентской больнице), жестокий, проникающий в самую суть вещей «Случай на станции Кочетовка» (станция, ранее известная читателям — по велению бдительной цензуры — как Кречетовка, дабы избежать ненужных ассоциаций с фамилией видного советского литературного деятеля Кочетова)... Кроме того, в книгу вошли многочисленные новые рассказы, о которых я скажу несколько слов в конце.

О, Русская земля...

Что же объединяет сорок три рассказа Солженицына, чрезвычайно разнообразные по содержанию: новеллы о деревенской жизни, о войне, поэтически-лирические фрагменты, — написанные на протяжении почти полувека, а теперь по воле писателя выходящие под одной обложкой? Мощным связующим оказываются как любимые писателем среднерусские просторы «с лиственным рокотом леса», так и фигура всеведущего повествователя, в котором для каждого, кто хоть немного знаком с биографией Солженицына, отчетливо проступают его черты. Повествователь этот — особенно в рассказах 60 х гг. (за исключением «Одного дня Ивана Денисовича», безусловно лучшего произведения Солженицына) — нечасто дает событиям говорить самим за себя. Он склонен к прямым оценкам, не избегает и мировоззренческих тирад... Это несколько портит поразительный «Матренин двор», где рассказчик, недавний зэк, а затем ссыльный, выступает в роли защитника утраченной «кондовой России» и противника гнилой цивилизации («культурности»). Во всем зле на Руси (в том числе и современной), он по-славянофильски винит частную собственность, источник всяческой «ненасытности»...

Анджей Дравич, покойный «мастер Ложи польских русистов», в свое время убеждал своих краковских студентов, что лучшее произведение Солженицына — это «Матренин двор». Но уже становится заметным, что время не пощадило «Матрену». Неужели, желая быть в России «праведником», нужно непременно презреть все земные блага? Рассказ кончается так: «Все мы жили рядом с ней и не поняли, что есть она тот самый праведник, без которого, по пословице, не стоит село. Ни город. Ни вся земля наша». А может, добрая Матрена вполне могла бы и не носить рубище? «Не гналась за обзаводом... Не выбивалась, чтобы купить вещи и потом беречь их больше своей жизни. Не гналась за нарядами. За одеждой, приукрашивающей уродов и злодеев». Быть может, она все равно осталась бы «праведником», даже научившись, к примеру, готовить без лишних «приправ»: «Не умемши, не варемши — как утрафишь? (...) Я покорно съедал все наваренное мне, терпеливо откладывал в сторону, если попадалось что неурядное: волос ли, торфа кусочек, тараканья ножка».

Зотов или Павлик Морозов?

Из ранних произведений Солженицына лучше всего сегодня читается — опять же кроме «Одного дня Ивана Денисовича», который напечатан в превосходном переводе Витольда Домбровского и Ирены Левандовской, — «Случай на станции Кочетовка». В рассказе гениально изображены психологические механизмы души «советского человека». Его главный герой — молодой лейтенант Зотов, человек с высшим образованием, родом из Белоруссии, а теперь, осенью военного 1941 го, дежурный помощник военного коменданта на заштатной железнодорожной станции Кочетовка (линия Рязань—Воронеж). Мы видим, как он доброжелательно разговаривает с московским актером, попавшим в эту дыру после выхода из немецкого окружения... У артиста, как замечает Зотов, была «симпатичная, душу растворяющая улыбка». Он великолепно рассказывал о своих ролях на столичной сцене: играл, например, Вершинина, о котором лейтенант, правда, никогда не слышал (декадента Чехова тогда мало ставили), но доводилось — и героев пьес Максима Горького, «самого нашего умного, самого гуманного, самого большого писателя»... Однако «инструкция требовала крайне пристально относиться к окруженцам, а тем более — одиночкам». И вот, оказывается, этому милому актеру ничего не говорит название «Сталинград», он не знает, как раньше назывался этот город... «Возможно ли? — лихорадочно размышляет Зотов, — Советский человек — не знает, что Сталинград — это бывший Царицын?! Это не наш человек — без сомнения, агент, подосланный белоэмигрант или какой-нибудь офицер переодетый»... И лейтенант снимает телефонную трубку. Затем уже соответствующие органы сопроводят актера к «вратам вечности»... Так что же, Зотов — это особый случай? Увы, нет... Умная и язвительная Надежда Мандельштам написала в свое время, что в каждом из нас было что-то от Зотова...

Мы знаем, что во времена хрущевской оттепели, прежде чем в 1974 г. писатель был выдворен из страны, несколько рассказов Солженицына нашли себе пристанище на страницах журнала «Новый мир»: «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор», «Случай на станции Кречетовка», «Для пользы дела», «Захар Калита». В Польше «Один день Ивана Денисовича» появился тогда в варшавском еженедельнике «Политика», а «Случай на станции Кречетовка» — еще раньше в журнале «Литература радзецка» («Советская литература»). Польский писатель Адольф Рудницкий, как явствует из написанного в те годы эссе «Две-три фразы», впоследствии вошедшего в книгу «Любовная пыль. Голубые странички» (Варшава, 1964), был очарован именно «Кречетовкой». Сам хорошо помнивший первые дни войны на территории СССР, он писал: «Действие [рассказа] разворачивается в первые месяцы войны, о которых Черчилль позже заметил: “Ни одна страна на свете уже не поднялась бы после такого поражения”. В триумфе Гитлера было тогда что-то почти мистическое. Казалось, никто и ничто его не остановит. Каждая неделя приносила [...] новое окружение и новые миллионы военнопленных. Расползались немецкие границы. Я был тогда во Львове и наблюдал это вблизи. Почти не конвоируемые немногочисленными, самоуверенными, улыбающимися немецкими солдатами, проходили по улица Львова советские военнопленные. Среди них были и наши знакомые, с которыми мы недавно сидели в кафе. Мы ничего не знали о приближавшемся ударе, об опасности которого предостерегали нас письма из   ГГ: мы были как в коробке, выложенной ватой... За Днепром царил неописуемый хаос. Только вдали от него, на большом расстоянии можно было попытаться собрать какие-то силы, способные оказать сопротивление, не охваченные паникой разгрома. Первый, поначалу неощутимый, удар нанесли Гитлеру именно эти расстояния».

Затем Рудницкий с незаурядным эстетическим чутьем реконструирует содержание, фабулу рассказа, обращая при этом внимание на каждую его деталь. Очевидно, что Рудницкий, старый польский интеллигент, на стороне актера Тверитинова, не любящего Горького, но любящего Чехова... Тверитинов не знает — и это тоже возбуждает в польском писателе симпатию, — что бывший Царицын называется теперь (в 1941 г.) Сталинградом. Но именно этим он и подписывает себе приговор... Нельзя не признать, что строки Рудницкого, приведенные ниже, — одно из самых проникновенных исследований «Кречетовки», какие только существуют в мировой литературе о Солженицыне:

«На войне погибают миллионы. Погибают безвинно. Поэтому какой-то процент должен погибнуть, так сказать, еще более безвинно, еще более абсурдно, несправедливо. Нравственно нечистоплотный человек, возможно, не сделал бы того, что Вася Зотов, но люди чистые и наивные бывают особенно опасны. Впрочем, дело даже не в Васе Зотове, а в ситуации: на каждом шагу плакаты, предостерегающие перед шпионами. К тому же сам Зотов никогда не был уверенности, что не совершил ли он ошибки. Той уверенности, которой проникаемся мы, услышав крик Тверитинова. Мне кажется, что своим огромным резонансом рассказ обязан двум фразам, выделенным самим автором: циничной «Надо будет только выяснить один вопросик...» и душераздирающей «Ведь этого не исправишь!!» Велика сила подобных фраз, человечество порой ждет их десятилетиями. И лишь будучи написанными, произнесенными вслух, они позволяют людям передохнуть. Они отделяют правду от лжи, свет от тени, подлость от благородства. Они отдают последнюю справедливость безвинно погибшим. Благодаря подобным фразам человечество очищается. И они служат доказательством, что без очищения человечество жить не может».

Русский человек и история

В эмиграции Солженицын не писал рассказов в течение двадцати лет. Вместе с женой и детьми он погрузился тогда в работу над обличающей революцию эпопеей «Красное колесо» — по замыслу почти столь же грандиозной, как сама революция. После «репатриации» (1994) писатель успешно вернулся к новеллистике. Благодаря этому в сборник «На изломах» вошли и последние его замечательные рассказы, в том числе рассказ «Эго», повествующий о судьбе Павла Эктова, бывшего сельского кооператора, затем участника антибольшевистского восстания крестьян в Тамбовской области в 1920-1922 гг., которого ЧК в конце концов вынудила предать своих товарищей. На подавление восстания, которое возглавлял «отчаянный и решительный» Александр Антонов, были брошены огромные силы под командованием Тухачевского, планомерно уничтожавшего крестьян ядовитыми газами. Памятливый Солженицын напоминает об этом факте в рассказе «На краях». Здесь в центре повествования — Георгий Жуков, впоследствии полководец Великой Отечественной войны и маршал СССР, скромно начинавший как каратель в подавлении «антоновщины», этой российской Вандеи ХХ века... Весьма сочно «Абрикосовое варенье» — небольшой рассказ об Алексее Толстом, не названном, впрочем, по имени, — писателе способном, но продавшемся «за чечевичную похлебку»... С интересом читаются рассказы о войне: в конце концов, автор сам был на фронте (очень жаль, что теперь, уже давно будучи в запасе, он так часто высказывается по «чеченскому вопросу»).

В большинстве новых рассказов Солженицын использует прием, который сам называет «двучастной техникой». В центре его «двучастных рассказов» — одни и те же люди, показанные с точки зрения либо двух различных уровней сознания повествователя, либо двух различных временных уровней, позволяющих дать оценочную характеристику героев. В рассказе «Все равно» сначала мы видим лейтенанта, вознамерившегося отдать под трибунал солдат, укравших горсть картошки из общего котла... Голодные воришки, которые должны заплатить жизнью за то, что им захотелось картошки в мундире... Во второй части речь идет уже о безнаказанном разворовывании России во времена «перестройки», а точнее — об уничтожении природы и подавлении человеческой инициативы на берегах сибирской реки Ангары. В новых рассказах повествователь Солженицына уже «реабилитировал» частную собственность — в сознании самого писателя подобная эволюция произошла еще в 70 е годы. Поэтому он лишь сокрушается, что последняя российская приватизация вновь стала воровской привилегией немногих («прихватизацией»)... И в этом, увы, он недалек от истины...

Чтение этого сборника в целом — «от корки до корки» и обязательно по порядку! — дает представление о Солженицыне как выдающемся мастере формы. Это мастерство тем более заметно, что все его польские переводчики проявили себя наилучшим образом. Но «польский Солженицын» — если добавить сюда его крупные произведения, прежде всего переведенный Ежи Помяновским «Архипелаг ГУЛАГ», — это тема для отдельной монографии.