РАЗГОВОР С...

Узнав, что он еще жив, я должен был не суметь в это поверить, но это было второе удивление за день, а первое уже меня психически опустошило. Все началось с объявления в Интернете: Музей новейшей истории предлагал встречи у вас на дому с военными преступниками, разумеется, под конвоем. Осужденные на пожизненное заключение или приговоренные (что я, как мне показалось, вычитал между строк) к смертной казни, они со временем, путем полуофициального помилования, получили право посещать обыкновенных людей: себе в назидание, а тем — как предостережение. Самых знаменитых преступников, которые некогда, как сообщалось в объявлении, значились в коллекции музея, уже, конечно, не было в живых. Впрочем, подумал я сразу, это, возможно, рекламный трюк — что им мешало внести в длинный список Адольфа Гитлера с пометкой, как возле других фамилий: «НЕАКТУАЛЬНО»? Однако доверие ко всему предприятию у меня вызвали прежде всего цены — сногсшибательные! Сидя днем перед монитором, я просматривал список: там были какие-то атаманы с Балкан, два морских пехотинца, осужденных за изнасилование во Вьетнаме, и десятка полтора-два столетних гитлеровцев. Они, естественно, заинтересовали меня больше всего. Вдруг я увидел среди них известную фамилию, да и цена меня, пожалуй, устраивала. Да, подумал я с дрожью, на него бы мне хватило. Я чуть-чуть поколебался, а потом лихорадочно, будто тревожась, что любое промедление сделает эту встречу навсегда невозможной, настучал на клавиатуре заказ: «Карл Гюнтер, убийца Бруно Шульца».

И вот передо мной сидит старик, по пояс укрытый клетчатым пледом, только что привезенный в инвалидной коляске стилизованным конвоиром в защитного цвета форме американской военной полиции образца 1945 года. Конвоир сел на складной стульчик за дверью в квартиру, предварительно проверив окна и высоту, отделяющую их от улицы (даже он не выжил бы от такого прыжка, а что уж тот, подумал я); я между тем разглядывал плохо выбритого изверга, сидевшего полуприкрыв глаза, с тонкими губами, в уголке которых постепенно набухал пузырек слюны. Только теперь я задумался, о чем же все-таки хочу с ним поговорить и — впрочем, об этом стоило бы подумать раньше — не оказываю ли я ему незаслуженную честь, принимая его в гостях, пусть даже в унизительной роли экспоната. Из-за всех этих мыслей я вскочил из-за письменного стола и заходил широкими шагами по комнате, а потом, не спросясь его и не угостив сигаретой, закурил. Я хотел этим подчеркнуть, что не считаю его равным себе, что он едва-едва человек и заведомо недостоин уважения; но это опять-таки привело мне на память фильмы о войне, которых я насмотрелся в детстве: точно так, как я сейчас, вели себя в них офицеры гестапо, прежде чем принимались криками и истязаниями заставлять свои жертвы сознаваться. В замешательстве я вернулся в кресло. Все это время Гюнтер — если это Гюнтер, пронеслось у меня в голове сомнение, — сидел неподвижно, полуприкрыв глаза, будто принадлежал к миру, в котором его уже нет, который его не касается. Что ж, если так, то в сущности он был прав.

— И что, часто вас возят в гости? — наконец спросил я.

Нет ответа. Старик мог бы сойти за мертвеца, если б не пузырек слюны, тихо лопнувший в уголке рта.

— Вы что-нибудь помните? — задал я еще вопрос, а поскольку он по-прежнему молчал, продолжал: — Вы будете отвечать? Если нет, я вас тут же отошлю и не заплачу ни гроша. А у меня, пожалуй, все-таки поприятней, чем в камере, а?

Гюнтер медленно открыл глаза. Невероятно водянистые, когда-то зеленые, сейчас мутные, едва заметные в провалах глазниц. С минуту взгляд его блуждал где-то над моей головой, потом он посмотрел на меня без выражения, точно так, как если бы перед ним было пустое кресло.

— Вы слышите меня? — спросил я.

Никакой реакции. Я вспомнил цену, которую обязался уплатить после визита, — черт побери! Встал, чтобы позвать конвоира; но, когда проходил мимо гостя, до меня донесся какой-то шелест. Гюнтер что-то бормотал, не знаю кому — мне или самому себе. Я наклонился над ним.

— Что?

— Всё из-за Юргена. Говорил же ему, чтобы всегда смотрел, есть ли в чайнике вода, прежде чем ставить на плиту, а он, каналья, не обращал на меня внимания, и, когда пришли меня навестить, вся комната была в дыму, а как могло хорошо сложиться, я тогда вовсю старался, но у меня никогда ничего толком не выходило, другие продвигались по службе, у них были красивые женщины и прекрасное положение, а мне всегда доставалась грязная работа, сраная жизнь, никакой справедливости, мне часто снится, что я ночью встаю и иду в уборную, а потом просыпаешься обгаженный или мокрый, и кто за мной уберет, все брезгуют стариками, а охранник охотнее всего подавал бы мне суп на палке, говорит, от меня воняет, от него бы тоже воняло, если бы он в таком возрасте остался один, мне уже, знаете, девяносто восемь, это возраст, а? — не каждому удается столько прожить, но я, когда был молодой, всегда любил свежие овощи; овощи, знаете, и прогулки на свежем воздухе — это гарантия здоровья...

— Я хотел бы поговорить с вами о Шульце, — заорал я ему в ухо.

— Лучше всего натереть морковь и смешать с луком-пореем и сельдереем, и чуточку лимонной кислоты, у меня когда-то была одна такая, что умела это готовить, хорошо управлялась на кухне, и бифштекс никогда не пережаренный, но теперь, уже много лет, это не для меня, если забудусь и съем даже тот суп, что дают, да слишком много, меня потом пучит, а охранник рад бы мне суп подавать на палке...

— Дрогобыч! — рявкнул я. — Вы помните Дрогобыч?

Он замолчал и очень медленно повернул голову в мою сторону. Посмотрел трезвее, впервые на меня, не сквозь меня. Он рассматривал меня внимательно, напряженно, будто хотел прочесть на моем лице, что с ним может случиться.

— Еврей? — спросил он наконец.

Я махнул рукой, подавив искушение ответить. Не ему, не такому, как он.

— Вы помните Дрогобыч?

Он задумался, а потом снова пристально взглянул на меня.

— Еврей?

— Пусть будет еврей. Вы помните Дрогобыч?

Он кивнул.

— Я знал, что так будет. Мне много раз снилось, еще в детстве. Надо верить снам. Только теперь понимаю, но помню этот сон совершенно отчетливо, сущий кошмар: сижу в комнате, не могу пошевелиться, и меня допрашивает еврей.

— Да нет, какой там еврей! — вырвалось у меня. Я все больше злился, чувствуя, что вся эта затея была идиотской, что теперь мне придется много часов проветривать квартиру, да и сам я погружаюсь в то, от чего будет трудно отмыться.

— Меня интересует Бруно Шульц. Вы его знали, верно?

— Но глаза у вас какие-то такие... — он продолжал изучать меня. В его взгляде было что-то отвратительное, что-то, заставившее меня тряхнуть его за плечо.

— Вы помните, как было в Дрогобыче?

Он скривился. Вытянул из-под пледа руку, она была бледная и исхудавшая, напоминала куриную лапку за стеклом холодильника в мясном магазине на окраине. Притронулся к плечу, зашипел, закашлялся.

— Не надо меня трясти. Мне девяносто восемь лет, это ведь возраст, а? — не каждому удается столько прожить, но я, когда был молодой, всегда любил свежие овощи...

Я схватил его за эту мерзкую руку и сжал ее. Мне показалось, что под моими пальцами что-то хрустнуло.

— Ты убил Шульца, мерзавец, и твердишь мне тут об овощах, — заорал я.

— Лучше всего натереть морковь и смешать с луком-пореем и сельдереем, и чуточку лимонной кислоты...

Я ударил его. Да, ударил — ладонью по лицу. От удара каталка отъехала и опрокинула столик с книгами, и, чтобы избежать дальнейших разрушений, я схватил Гюнтера за полу рубашки. Мне не пришло в голову, что он такой легкий и я стащу его с кресла; ткань треснула в руке, я с отвращением выпустил рубашку, и тело с глухим стуком осело на пол; я подумал, что не отмоюсь от этого никогда, и в ярости пнул старика ногой, потом еще раз, но тотчас же поднял его, злой и устыженный, да только почувствовал на руке слюну, тонкой струйкой стекавшую из полуоткрытого рта, и я оттолкнул его в глубь комнаты, лишь бы подальше от меня; он отлетел по инерции, упал на разлетевшиеся по полу книги, а там лежал «Санаторий под клепсидрой», это взбесило меня еще больше, я набросился на него и начал лупить кулаками. Что со мной происходит, я не понимал, отскочил назад, чувствуя подступающую к горлу тошноту, и налетел на юнца в форме Military Police, которого привлек шум в квартире. Я не мог смотреть ему в глаза. Он поддержал меня, я вырвался и отошел к столу. Закурил. Это не на самом деле происходит, подумал я, глядя в окно. За спиной я услышал какое-то движение.

Охранник стоял над телом и глядел на него равнодушно.

— Всегда одно и то же, — сказал он. — Люди иначе не реагируют. Как вы думаете, какую следует установить доплату, чтобы нам не портили экспонаты? Гляди-ка, вы, поди, его прикончили. — Он перевалил Гюнтера в каталку и не спеша двинулся к выходу.

Я не отвечал. Ждал, чтобы вымыть руки, как можно скорее.

— Во всяком случае, — раздался бас конвоира, — вместе со счетом мы пришлем вам каталог. Приглашаем воспользоваться нашей коллекцией. У вас есть ключ от лифта? Внизу ручка, а здесь на ключ. Лифт старый, входить страшно.

Перевод Софии Раввы