ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Разные причины приводят к тому, что о России в Польше пишут все чаще, однако то, что пишут, - и в демократическом пространстве это выглядит само собой очевидным - трудно объять какой-то общей формулировкой. Одно не подлежит сомнению: в этих текстах все чаще звучит тревога, отражающая, с одной стороны, осознание эрозии польской восточной политики, до сих пор остававшейся цельной; с другой - по-прежнему открытый вопрос об эволюции посткоммунистических систем наших восточных соседей. Эти вопросы стали более отчетливыми после поездки польского президента в Россию.

На первой странице "Тыгодника повшехного" (2204, №41) Анджей Луковский рассматривает сложившееся положение в статье "По обе стороны зеркала":

"С тех пор, как Польша перестала быть ПНР, Варшаве и Москве трудно найти общий язык. Российские власти не способны связно определить формы сосуществования с задиристым соседом, который до недавнего времени слушал приказы из Москвы как Десять заповедей, а теперь возымел амбиции быть полноправным членом европейского сообщества. Раздраженная Москва кидается от стенки к стенке: то не замечает Польши на карте, то истерически реагирует на всякую мелочь, недоброжелательное высказывание по ее адресу или отличающееся мнение в вопросах второстепенного значения".

Тут я сделаю краткое отступление, так как вопрос карты представляется мне с некоторого, уже довольно долгого времени весьма существенным. Часто ездя в Германию, я замечаю в высшей степени раздражающую, но много лет механически повторяемую там по разным случаям формулировку - в последний раз я услышал эти слова при представлении русской литературы (кстати, весьма компетентной и богатой): немцы называют Россию "нашим восточным соседом". Или я не понимаю слова "сосед", или у немцев тоже появляется склонность (подсознательная?) "не замечать Польшу на карте". Когда такая близорукость обнаруживается одновременно на востоке и на западе, это вызывает довольно драматические ассоциации... Вернемся, однако, к комментарию Луковского:

"Попробуем упорядочить польско-российскую солянку и поискать ответа на вопрос, зачем в таком случае Александр Квасневский отправился в Москву, натолкнувшись на волну критики - как в Польше, так и в России. Если он поехал, чтобы поговорить, ибо разговор всегда лучше, чем взаимные оскорбления, то это аргумент верный, но слабый. Глава государства не может ехать „поболтать" в чужую страну, вдобавок не проявляющую желания разговаривать. А если для того, чтобы подписать двусторонние экономические соглашения, то еще хуже. Откуда взялась идея подписывать отдельные соглашения, если пока еще не ратифицирован договор о партнерстве и сотрудничестве между Евросоюзом и Россией, расширенный на новые страны-члены ЕС? (...) Визит президента в Москву оказался на первых страницах польских газет, корреспонденты соревновались в выискивании интересных сюжетов, а телевизионные новости начинались с подробных репортажей. Между тем российское телевидение едва отметило это событие. В нескольких газетах появились дежурные упоминания. И нечему удивляться. Из-за стен Кремля Польша не видна. В российской доктрине внешней политики Варшава по-прежнему не рассматривается как важный, самостоятельный субъект. (...) Российская печать относится к Польше плохо. Визиту президента Квасневского предшествовала направляемая сверху недружественная кампания в СМИ".

Автор обращает внимание на попытку реконструкции зоны российского влияния за пределами СНГ при помощи угрозы манипуляции поставками нефти.

"Ибо у кого сегодня доступ к нефти, у того и власть, - подчеркивает Луковский и прибавляет: - Сигналы, посылаемые из Кремля, можно было бы сжато изложить так: не суйте нос в нашу „демократию", и вы сможете делать с нами дела. А если будете нас поучать, давать убежище чеченским эмиссарам и плохо писать о Путине, ничего не получите".

Вывод Луковского таков:

"Если принципы торговли не записать подробно в договорах, то в случае недоразумений не на что будет ссылаться. Если не определить ясно, на каком языке мы говорим - демократии или же шантажа в стиле советского министра Громыко, то нам будет трудно договориться".

И это самая истинная правда: основная трудность в отношениях между Польшей и Россией, как политических, так и экономических, - вопрос языка. Я лично не считаю, что политики обеих сторон сумеют решить этот вопрос, однако, с другой стороны, нравится это нашим партнерам или не нравится, а России придется в будущем разговаривать с Польшей тем же языком, каким она будет говорить с Евросоюзом, - другой возможности нет. Но прежде чем это произойдет, может быть, стоит принять во внимание язвительные замечания Войцеха Мазовецкого, сделанные по поводу поездки Квасневского в статье "Разыскиваемая" ("Пшекруй", 2004, №41):

"Как это Кремль не поучает ни французскую, ни немецкую, ни британскую прессу, а только одну польскую? Неужто пресса в этих странах не заметила правды о Беслане столь же проницательно, как наша? Ну уж настолько-то мы о себе не воображаем. Попросту президент Путин не может себе позволить их критиковать. Это особенно ощутимо свидетельствует о слабости нашей позиции, в том числе и в рамках ЕС. Нас не будут уважать, если мы не приведем к сближению польской и общеевропейской внешней политики. В противном случае мы можем быть уверены в одном: Путин всегда будет безжалостно играть на этом".

Да, и будет разговаривать с Квасневским на языке "шантажа советского министра Громыко".

Разумеется, вопрос языка - это, хотя бы в некоторой степени, функция понимания государства и общества. Отсюда и то внимание, с которым мир, а значит и Польша, наблюдает перемены в России, происходящие в этой сфере. Этой проблематикой занялся политолог Влодзимеж Мартиняк на страницах "Европы" (2004, №27), очень хорошо редактируемого культурного приложения (выходит по средам) к заурядной, собственно говоря, бульварной газете "Факт". В статье "Путин и террористы" он пишет:

"Первым откликом на внесенные Владимиром Путиным предложения перемен в устройстве России было огромное недоумение. Хотя некоторые из этих проектов (например, реформа закона о выборах) обсуждались уже несколько месяцев, никому не приходило в голову, что ответ на серию террористических актов окажется таким радикальным и одновременно настолько оторванным от сути дела. (...) Реформа закона о выборах и замена существующей смешанной системы системой исключительно пропорциональной слабо связана или вовсе не связана с вопросом терроризма. Цель большинства объявленных реформ - скорее ослабление позиций глав регионов, а не борьба с терроризмом".

И далее, анализируя язык Путина, Мартиняк пишет:

"Трудно не заметить, что большинству его речей присуща одна характерная черта, которая особенно явно обнаружилась в двух выступлениях, посвященных выводам из трагедии в Беслане. Путин любит пафос и высокий стиль, когда выступает как государственный муж, озабоченный будущим своей родины. В таких ситуациях он часто использует обороты, почерпнутые из имперского политического словаря. Однако когда „государственный муж" начинает формулировать конкретные задачи, которые должно выполнить государство и его органы, он тут же превращается в заурядного чиновника. (...) В этих фрагментах его выступлений не видно стратегического проекта, зато от них веет бюрократической скукой и отраслевой банальностью".

Что ж, возможно, "вопросы языкознания" и не принадлежат к тем, которыми занимается политология (а жаль), однако стоит обратить внимание на тот факт, что это в конце концов логическое дополнение, а не двойственность: если посмотреть внимательней, содержание "имперского политического словаря" укоренено в бюрократической лексике. Зато открытым остается вопрос, стало ли оживление такого языка реакцией Путина на терроризм, или, наоборот, теракты создали удобный предлог для активизации этого языка? Мартиняк выбирает в этой альтернативе второй ответ и при этом подчеркивает:

"Каждая новая реформа Путина пожирает хвост предыдущей. На протяжении нескольких лет органы власти в России заняты главным образом самими собою, а не решением необычайно трудных проблем этой страны, в том числе и тех, что составляют причину терроризма. Международная общественность должна критиковать президента России не только за то, что он не знает меры в борьбе с терроризмом, но еще и за то, что терроризм он рассматривает как повод постоянно совершенствовать и лелеять свою любимую „вертикаль власти"".

Было бы, однако, столь же полезно проанализировать язык, которым Путин высказывается на тему терроризма, ибо тут выявляется и мышление о государстве и обществе. А также о собственном будущем самого Путина. По этому вопросу Мартиняк высказывается недвусмысленно:

"На постсоветском пространстве воплощаются различные варианты сохранения власти после двух мандатов. В расчет входит либо продление мандата, либо отмена ограничений на число мандатов. Возможна также передача власти внутри семьи. Президент Леонид Кучма предложил более „изящный" проект, предусматривающий увеличение полномочий премьер-министра и выборы президента парламентом. Способ решения этого вопроса на Украине окажет серьезное влияние на развитие событий в России. По сути предложения Путина идут в том же направлении, создавая на региональном уровне прецедент избрания единоличного органа исполнительной власти местным законодательным собранием, а не, как это было до их пор, на всеобщих выборах. Этот прецедент может быть затем использован на федеральном уровне. Эти изменения можно было бы счесть результатом эволюции политического устройства, если бы не одно обстоятельство: путь к этим изменениям открыла в России последняя волна террористических актов. Таким образом, это не только результат постепенной эволюции, как в других постсоветских государствах, но и результат внезапной атаки на конституционный строй государства. (...) Обещание устойчиво ограничить демократические процедуры доказывает, что террористы действительно атаковали конституционное устройство России. Предложения, выдвинутые Путиным, по существу представляют собой результат совместного „законодательства" президентской администрации и террористов. Если эта тенденция укрепится и полномочия конституционных органов государства будут и дальше ограничиваться, президент и террористы станут единственными центрами власти в России".

Признаюсь, что логика этого рассуждения несколько меня поражает, но лишь до известной степени: в конце концов, фундаментально понимаемые "спокойствие и порядок" столь же успешно, как и терроризм, парализуют возможность функционирования структур гражданского общества. Но на моей памяти до сих пор не было ни одного государства, в котором две эти силы действовали бы одновременно и суверенно. Обычно государственные "спокойствие и порядок" наводятся с помощью террора, но это мы уже проходили. Поэтому вопрос о смысле подзаголовка статьи Влодзимежа Мартиняка - "Кто правит Россией?" - может незаметно приобрести странную язвительность.

Как бы полемизируя с такими гипотезами, бывший министр иностранных дел Польши Анджей Олеховский пишет в статье "По-прежнему одни?" ("Политика", 2004, №41):

"Путь в Москву тоже ведет через Брюссель. Очередные „трудные" (т.е. неудачные) официальные встречи должны бы уже научить нас, что одни мы мало чего добьемся. Тем более, что наши мечты заходят далеко: вопреки истории мы хотим, чтобы Россия стала нашим стабильным соседом, прочно закрепленным в европейской архитектуре, лишенным имперских амбиций, практикующим демократию, права человека и рыночную экономику. Россия, несмотря на то, что она прошла уже долгий путь (еще 15 лет назад это была „империя зла"!), все еще далека от этого идеала и по-прежнему экспортирует ненадежность и неустойчивость. К идеалу мы, однако, приблизимся не путем „нажима на Кремль", но высоко и упорно ставя вопрос о месте назначения России. Нет сомнения, что Россия принадлежит к европейской семье во всех ее аспектах: культурном, экономическом, политическом. Раздающиеся там фантазии насчет „азиатского выбора" принадлежат лишь сверхутонченным интеллектуалам да политикам державной направленности. Отсутствие концепции устойчивого размещения России в европейской постройке непонятно и небезопасно. Россия, лишенная „европейского будущего", оставленная вне поля тяготения европейских норм и стандартов, может всего лишь совершенствовать свою особость и продолжать прежнюю историю. А какой у нее еще выбор? Место члена „большой восьмерки", призываемого к глобальной ответственности? „Матушки России", которую умоляют о помощи сироты бывшего СССР? Потенциального партнера в создании противовеса Америке? Вся эта опасная напряженка накладывается на автократические тенденции и великодержавные грезы российской общественности. Поэтому мы прежде всего должны побудить европейцев и американцев (...) выработать такое место для этой страны в атлантическом сообществе, которое приносило бы пользу Европе и удовлетворение России".

Анджей Олеховский, по-видимому, считает, что перед Россией стоит некая историческая альтернатива. Говоря, что Россия могла бы продолжать свою историю - и опасаясь этого, - он полагает, что в этом случае она останется вне поля тяготения норм и принципов европейской политики. Выходом, как я понимаю, он считает принципиальный перелом и изменение языка политики - как внутренней, так и внешней. Возможно ли это? Такой вопрос, наверное, мучает десятки, а то и тысячи политологов. Мучает ли он самих российских граждан? И кого из них? Принадлежит ли к таковым Путин? Эти вопросы, по-видимому, продолжают оставаться открытыми, так же, как открытым остается вопрос о возможности влияния политики Евросоюза на то, что происходит в России. Когда Олеховский говорит о российской общественности, не до конца ясно, о ком идет речь. Но одно вроде бы не подлежит сомнению: существуют такие течения внутри этой общественности, политическая направленность которых пробуждает надежды на то, что Россия отойдет от традиции автократических и великодержавных грёз. Только вот на последних выборах в думу именно эти течения потерпели сокрушительное поражение.