ЭТО СВОБОДНАЯ СТРАНА!

ДВАЖДЫ СИБИРЬ

Снегу навалило. И дальше валит. Даже в центре города, где снег быстро превращается в грузное черное месиво, белизна не уступает. Она покрывает толстым слоем улицы, площади. Только на мостовых можно победить ее благодаря безустанной работе снегоочистителей. Правда, и они не поспевали.

Снег шел густой и упорный. В дальних предместьях города возникали пространства, покрытые толстым слоем девственного снега, без человеческих следов. Только птичьими и собачьими пробежками были исчерканы эти белые полости. Некоторые улицы были окружены высокими сугробами: дворники широкими лопатами собрали снег.

Сегодня вдобавок начало вьюжить: сорвался порывистый ветер, поднимавший тучи белой пыли. Возле корпуса снег осклиз от ходьбы, и надо ступать очень медленно, на широко расставленных ногах. Так и передвигаются люди, низко опускают головы, защищаясь от ветра поднятыми воротниками пальто и курток.

Пожилой мужчина возвращался из магазина с покупками в сумке. Он уже подходил к двери, когда ветер разгулялся и резким порывом столкнул его с протоптанной дорожки в сугроб. Мужчина с трудом сохранил равновесие, но провалился в снег по пояс. Кое-как вылез и, отряхнув башмаки, поскользнулся — и снова оказался в сугробе.

— Сибирь, сучий потрох! — ругнулся он громко.

Час спустя в другой части города молодой мужчина, шедший энергичным, размашистым шагом, переходя площадь, поскользнулся на отполированном до блеска оледенелом снегу. Наверно, подошвы его модных полуботинок были слишком гладкие — поскользнулся на каблуках и больно упал на седалище. Аж застонал, туша у него была та еще. Неловко поднялся, злой, раскрасневшийся.

— Сибирь, бля! — выкрикнул он с гневной страстью.

Согласитесь, что это весьма интересно. Два раза то же стихийное восклицание бессознательно вырвалось у пожилого человека и у молодого, лет этак на тридцать младше.

Суровый зимний пейзаж сибирского Севера. Никакой Гренландии, Аляски — одна Сибирь.

Пожилой мужчина мог помнить те края по личному опыту. В Советском Союзе поляков вывозили в Сибирь, а до того — в России. Два века краеведческого опыта. У юноши же не могло быть личных ассоциаций. Быть может, он слышал о Сибири дома: отец, кто-то другой из близких могли совершить туда принудительное странствие. Или просто начитался воспоминаний ссыльных.

Вот так, размышляя об этом дважды повторенном восклицании «Сибирь!», я чуть-чуть было и сам не попался, не поскользнулся на снегу — спас меня металлический столбик, ограждавший тротуар от мостовой, за него я ухватился обеими руками. Не успел воскликнуть: «Сибирь!»

ЭРУДИТ

Они ходили втроем. Помоечники, бездельники, бродяги. Этой своей плетущейся, измаянной походочкой. Тепло одеты, хоть зимой, хоть летом, в слоях шмотья как луковица, с мешками на спине. Заросшие, кудлатые, покрытые многомесячной корой грязи, въевшейся в руки, лицо, во всё; лица у них на солнце переливались багрянцем, медью, бронзой, желтым и лиловым. Целая палитра. Они обходили город, как лесные звери свою заповедную территорию. На постой становились в подворотнях, под стенкой, на помойке. Из мусорных ящиков они черпали всякое добро, макулатуру, бутылки, металлолом — и продавали в скупку.

Минималисты потребностей и требований. Редуцированные существа. Можно было увидеть, как они на корточках сидят на улице, питаются обрезками колбасы, сыра, хлеба, извлеченными из челюстей мусоросборников. Вырытое из мусора меню они разнообразили объедками с тарелок в дешевых забегаловках, порой заходили в столовые для бедных и там иногда получали тарелку горячей еды. Утолив голод, сытые, радостно улыбаясь, они искали бычки. Рылись в урнах, вели поиски между плит тротуара. Жадно докуривали, и это была полнота счастья.

В зимнюю пору они грелись у батарей на вокзале, забирались на лестничные клетки домов, исчезали где-то в подземных частях города, знали тайные входы в горячее нутро столицы, размещались в котельных или возле водопроводных труб. Когда их гнали, как докучливых насекомых, они удалялись без возражений и искали пристанища в другом месте. Скорее неразговорчивые, они издавали нечленораздельные звуки, несколько напоминающие покрикивание неведомых птиц, давно утратив потребность выговаривать слова полностью. Бывали они и весьма счастливы, это чаще всего случалось после того, как они напивались самым дешевым вином, так называемыми коктейлями и прочей отравой подозрительного происхождения. Улыбка украшала их лица, они покрикивали оживленней, жестикулировали и неловко подскакивали. Но никогда не скандалили, никого не задирали и радостям своим предавались в сторонке. Не заступали другим их столбовую дорогу и выбирали себе места постоя где-нибудь сбоку, в подворотнях старых доходных домов, по краешкам рыночных площадей или в бурьяне на берегу реки. Было их трое неразлучных дружков. Тот лысый, с рыже-сивой бородой патриарха и маленькими, но крайне живыми глазками, хоть такой же, как они, ободранный, с распухшими, как воздушные шары, ногами, отличался среди них ярко выраженной особливостью. Два его товарища, насытивши голод объедками с помойки или же клецками, картошкой и овощами из пластмассовой коробки, которыми угостила их добродушная кухарка из забегаловки, с великой жадностью поглотив еду и чувствуя сытость, распиравшую брюхо, впадали в глубокий сон где-нибудь на стеночке, окружающей какой-нибудь сквер, или в подворотне, принимали горизонтальное положение и переваривали съеденное, посапывая и похрапывая сквозь сон. А лысый бородатый патриарх усаживался отдельно, чуть в стороне от дружков, сразу вытаскивал из бездонного мешка пачку цветастых еженедельников и сосредоточенно предавался решению крестословиц, шарад, ребусов. Полностью поглощенный умственным развлечением, он огрызком карандаша заполнял соответствующие квадратики, подымал голову, морщил лоб и усиленно размышлял. И так часами. Те двое уже проснулись, покрикивают на него, жаждут пуститься дальше, а он их и не слышит, погруженный в свое захватывающее занятие. Они подходят, тянут его. Он неохотно встает. Трогается им вслед. Все трое шлепающей походкой, навьюченные набитыми мешками, куда-то поспешают. Однажды, испытывая неудержимое любопытство, я заглянул ему через плечо: он держал разложенным на коленях старый, изорванный журнал с крестословицей, занимающей полстраницы, — она была уже почти решена. Он еще ломал голову над несколькими пустыми квадратами. Ровным, старательным почерком чертил буквы. Они сложились в поддающееся прочтению слово — Бунин.

— Бунин, — повторил я бессознательно.

Он поднял голову. Поглядел на меня и добродушно улыбнулся.

— Хороший писатель, — произнес он хриплым голосом. — Первым в России получил Нобеля.

Я посмотрел на него изумленно. Он не переставал улыбаться. Я угостил его сигаретой. Он затянулся с наслаждением. Ладони у него были узкие, пальцы длинные. Жутко грязные, с черными когтистыми ногтями.

ЖИВАЯ ИСТОРИЯ

Трое местных пьянчужек. Стояли между ларьками на площади Шембека. Знакомы были много лет. Стоят и ждут. Чего? Понятное дело — везенья. Что-то от торговцев получат за помощь в разгрузке товара. Порой походят за макулатурой и цветными металлами. Или за чем-нибудь их пошлют. Кто-нибудь что-нибудь всегда подарит. Жалостливое сердце состраданием забьется. Братская душа отзовется в человеке, который рюмку мимо рта не пронесет. И уже можно в магазине пивка, вишневки или еще какой бормотухи купить.

Сегодня все складывалось плохо с самого утра. Торговцы не нуждались в помощи. Жалостливых сердец не находилось. Они стояли с сухой глоткой. Внутри их жутко трясло. Так жутко, что моментами казалось, будто эти тучи, черные и тяжелые, нависшие низко над землей, сейчас рухнут им на черепушку. Они пробовали отогнать мрачные мысли. Один начал анекдот рассказывать. Про мужика, бабу и еще одного мужика. Но так и не дорассказал, запутался, забыл. Второй принялся бредить о счастье. Что якобы один старик на этом базаре нашел двести злотых одной бумажкой. Ну и что из этого! Они уже давно ничего не находили. Ни одного злотого.

— Вырубись, хер сломанный! — проворчал первый второму, и его еще сильней затрясло, а тучи сползали все ниже.

Третий, Хайло, с рубильником лиловым и крючковатым, с голыми деснами в хайле без единого зуба, начал так:

— А знаете, парни, что там дальше... — он протянул руку вперед, — лежит Ольшинка-Гроховская?

Разум что ли и память ему отбило! Они же все оттуда, парни из Грохова. Кто ж это не знает, что там Ольшинка-Гроховская.

Хайло не унимался:

— Но чего щас скажу, наверняка не знаете... — он задумался, лоб покрылся бороздами. — Тут великую битву поляки москалям устроили, сто и сколько-то там десятков лет назад, в ноябрьское восстание.

Они подняли головы и поглядели на него с изумлением. Хайло еще больше наморщил лоб, на этот раз голову повернул и руку вытянул назад.

— Там Иганская, верно? — Они поддакнули. С детских лет они бегали по булыжникам Иганской, Чапельской, оттуда на Вятрачную, Гроховскую и к озерку на Каменке.

— Иганская, — Хайло широко улыбнулся, обнажив голые десны, — тоже от восстания. Была такая битва под Иганями.

Они заморгали, никак не улавливая, куда Хайло ведет. А он говорит:

— Еще дальше — Жимирского, верно?

— Ну и что из этого? — разозлился первый.

— Ты что, сбрендил? — добавил второй.

— И вовсе не сбрендил, — возразил Хайло спокойно. — Еще Дверницкого...

— Дверницкого, — повторил второй. — Та самая Манька за магазином живет на Дверницкого. Кажись, в доме пять.

— Десять, — поправил первый.

— Дверницкий, наш генерал, — говорил Хайло как в трансе, — надавал москалям под Сточком. Еще Кицкого — Кицкий тоже генерал... Ну а Шембек? — спросил он и посмотрел на них высокомерно. — Скажите, парни, кто такой был Шембек?

Они не знали.

Перевод Натальи Горбаневской