ИНАКОМЫСЛЯЩИЙ

В только что минувшем столетии лишь немногие поляки удостоились полузабытого звания “государственного мужа”. Среди них Ежи Гедройц1 занимает отдельное и особое место. Его позиции были диаметрально противоположны идеям, которые в польской политической мысли неизменно пользовались самой широкой поддержкой.

Безусловное право на это место дает ему, в частности, его отношение к “русскому вопросу”. Вся совокупность его взглядов на современное состояние и будущность польско-российских отношений кардинально отличается от воззрений тех политиков, идеологов и публицистов, которые в Польше оказывали влияние на общественное мнение, государственную стратегию и партийные программы.

Эти программы, несмотря на все свои различия, обладают одной отчетливой общей чертой: они обращены в прошлое, именно в нем пытаются найти причины и корни польских поражений и российских завоеваний и из прошлого же берут посылки для оценок сегодняшней ситуации нашей страны — ситуации совершенно новой, не имеющей аналогий в историческом прошлом. Концепцию же Гедройца отличает ее нацеленность на будущие события, на те, которым только предстоит наступить.

Судя по некрологам и посмертным апологиям, основной заслугой Гедройца было то, что он ни минуты не сомневался, что Польша вернет себе независимость, воспитывал в читателях “Культуры” веру в неизбежность этого события и сумел определить сопутствующие ему обстоятельства. Все это правда, и роль “Культуры” здесь переоценить невозможно. Но о независимости в Польше говорили все и всегда: как те, кто согласился бы даже на ее подобие, так и те, кто и слышать не хотел о независимости без возврата к довоенным польским границам. По этой причине в Польше общество терпимо относилось к феномену графомании действия и даже восхваляло его, а уж в особенности — если с оружием в руках. Именно этот феномен имел в виду Норвид, когда писал:

От книг у нас мало проку — слишком поздно они издаются.

А действия — скороспелы. Оттого и не удаются.

На этом извечном фоне Гедройц сумел совершить беспрецедентный подвиг: 637 номеров его ежемесячного журнала сумели опровергнуть эту горькую мысль поэта. Можно утверждать, что главной заслугой Гедройца было заблаговременное определение условий, необходимых для удержания и сохранения независимости. Подчеркнем: речь идет не о завоевании независимости на более или менее длительный срок, а о ее удержании и сохранении.

В отличие от всех практиков вооруженной борьбы и теоретиков соглашательства, Гедройц, сознательно оставив в стороне прежние споры, этнические фобии, национальные предрассудки, доминирующие настроения и частные интересы, определил эти условия с редкостной смелостью и все возраставшей с годами решительностью. В его концепции ключевое место занимает вопрос отношений Польши с Россией и — что особенно важно — поляков с русскими. Более того, Гедройц был первым, кто вбил в упрямые головы, как выразился Анджей Дравич, “первые азы понимания, что “советский” — это не то же самое, что “русский”, “украинский” или “белорусский””. И если бы не эти элементарные и безустанно повторяемые увещевания, то разве удалось бы хоть кого-нибудь убедить в правильности стратегии “Культуры”?

* * *

Попытаемся вкратце напомнить, в чем именно заключалась эта стратегия и, что не менее важно, какие из нее вытекают выводы. Но в первую очередь следует объяснить, почему мы говорим о “концепции Гедройца”, тогда как сам редактор “Культуры” всячески избегал публикации собственных программных статей.

Разумеется, редакционную линию “Культуры” всегда было нетрудно распознать, наблюдая характерный выбор тем и авторов. “Культура” отнюдь не была эклектическим изданием. Миф о терпимости Гедройца возник не только потому, что он обычно публиковал без комментариев даже оскорбительные письма в редакцию, но прежде всего потому, что он печатал тексты, диаметрально противоположные его взглядам — если только они были талантливо написаны и могли послужить отправной точкой для серьезной дискуссии. Однако он решительно отвергал все, что не продвигало польский вопрос вперед, а тянуло назад, в болото, в захолустье. Особенно он не переносил “эндеции”** во всех ее проявлениях — и причиной тому была именно позиция этого политического течения по отношению, с одной стороны, к России, а с другой — к Украине, Белоруссии и Литве.

Лишь в 1993 г. на страницах “Культуры” появилась рубрика “Заметки редактора”, посвященная, как правило, тем событиям в Польше, которые заслуживали саркастического комментария. Несомненно, важным источником понимания “восточной стратегии” Гедройца могут служить также его многочисленные интервью, которые он давал в последние годы прессе, радио и телевидению. Однако Гедройц пользовался ими чаще всего для того, чтобы высказать конкретные критические замечания. Он неустанно стремился оказывать непосредственное влияние на развитие событий внутри страны и использовал каждую возможность по мере сил вмешаться в это развитие. Он не тратил времени на изложение своих теоретических позиций и предпочитал бороться за реализацию практических выводов из них.

Однако самый обширный источник — этописьма Гедройца. Кшиштоф Помян утверждает, что их сохранилось намного больше десяти тысяч. Из уже опубликованной небольшой части этого эпистолярного наследия можно было бы составить сборник цитат, достаточный для подкрепления излагаемых здесь положений. Но в этом нет нужды — достаточно того, что имеется в нашем распоряжении, чтобы убедиться, что страстью Гедройца было вдохновлять своих читателей и собеседников и в этом искусстве он был непревзойденным мастером. Он умел заразить своего адресата уже предварительным наброском внезапно возникшей идеи, убедить его в верности еще не оперившейся мысли, заставить развить ее, забросив все прочие занятия, и сосредоточиться только на той работе, насущную необходимость которой редактор только что в нескольких строках сумел доказать. Пишущий эти слова все это испытал на себе, когда в феврале 1969 г. во флорентийской гостинице появился Густав Херлинг-Грудзинский, чтобы вручить новоиспеченному эмигранту первые страницы тайно переданной на Запад машинописи романа Солженицына “В круге первом”, а также письмо Гедройца с предложением тут же заняться ее переводом.

Не только ошеломляющее содержание подобных предложений, но и сам тон и стиль этих писем заставлял немедленно браться за выполнение поставленной задачи. Гедройц сразу же входил in mediam res, в суть дела, без всяких вступлений, риторических красот, реверансов и любого рода обиняков. Его сжатые выводы не имели ничего общего с тяжеловесными оборотами, характерными для всякого уважающего себя лектора или адвоката. Не походили они и на суконный язык чиновничьих инструкций, напоминая скорее сухой и ясный язык распоряжений, отдаваемых начальником штаба перед маневрами или предстоящей битвой. Ясная постановка вопроса, отсутствие туманных формулировок и дипломатического политеса радикально отличали эти послания Гедройца от того, как в польской традиции было принято писать на общественно-политические темы. Тон этих писем — по крайней мере известных мне и касавшихся в основном России — всегда создавал впечатление, что суждения их автора (который не видел Россию с 1919 г.) основаны на непосредственном опыте и требуют лишь систематического выполнения поставленной задачи. И, кроме того, лояльности: здесь Гедройц не терпел ни малейшей слабины. Впрочем, сведения у него были высшего качества, и он весьма основательно их проверял.

В результате эпистолярный жанр под пером человека, видящего отдаленную цель повседневных задач, стал особой формой публицистики. Станислав Цат-Мацкевич говорил, что по сути своей публицист — это политик, на время лишенный исполнительной власти. Гедройц не ждал, что это время пройдет само собой. И никто другой из наших публицистов не использовал с такой эффективностью ту власть безоружных, которую его земляк, родившийся в Белоруссии Адам Мицкевич, назвал “властью над душами”.

* * *

На многих интеллигентов моего поколения незабываемое впечатление произвела книга английского биолога Джулиана Хаксли “Что я осмеливаюсь думать?”. Беседы с Гедройцем и его письма как раз и заставляли задавать себе этот знаменитый вопрос и искать на него ответа за пределами обыденных рамок. Требования, выдвигаемые в этих письмах, вынуждали адресата работать более интенсивно и эффективно, чем это позволяло его душевное состояние и умственные способности. Гедройц заставлял людей осмеливаться подняться выше своих возможностей, апеллировал к их самым лучшим способностям, доселе невостребованным, и побуждал их развивать.

Я думаю, что именно так обстояло дело с Юлиушем Мерошевским.

Именно Мерошевский стал самым читаемым, самым значимым публицистом “Культуры”, именно он осмеливался мыслить самым небанальным образом, далеким от избитых мнений и от общепризнанных перспектив. Именно Мерошевский сформулировал и опубликовал программу восточной политики журнала и вступил в десятки полемических сражений с его противниками. Как красная тряпка на быка, действовало на них — а большинство их было родом из восточных областей Польши — хотя бы такое утверждение:

“Мы должны искать контактов и точек соприкосновения с русскими, готовыми признать право украинцев, литовцев и белорусов на самоопределение, но при этом мы, что столь же важно, должны сами раз и навсегда отказаться от Вильнюса, Львова и от любого рода политики или планов, направленных на установление (в условиях благоприятного стечения обстоятельств) нашего превосходства на Востоке за счет вышеназванных народов”.

Когда Мерошевский писал эти строки, считалось, что он выразитель мыслей Гедройца. На самом деле он был чем-то большим — предметом гордости редактора за творческую мощь убеждения, которое дает силу талантам. Их сотрудничество было исключительно редким примером подлинного симбиоза, не вынуждаемого никакой взаимозависимостью. Сегодня ясно, что наибольшую пользу из этого сотрудничества извлек Мерошевский.

Рафал Хабельский справедливо отмечает в предисловии к “Финалу классической Европы” Мерошевского: “Хотя нельзя сказать, что до войны его имя не было известно, он, безусловно, не считался выдающимся публицистом”. В журнале Гедройца он, по мнению Анджея Мицевского, стал первым публицистом новой, свободной Польши. Улучшился даже сам по себе стиль его статей, хотя по-прежнему в них больше привлекали внимание отдельные афористичные фразы, а не собранный, напряженный ход рассуждений. Их сила заключалась в размахе политического воображения, шедшего до самых отдаленных последствий обсуждавшейся ситуации. Мерошевскому принадлежит парадоксальная мысль, которую в Польше любят повторять, не особенно задумываясь о вытекающих из нее выводах: “Причиной большинства катастроф в истории было отсутствие вовсе не реализма, а наоборот — полета воображения. Реалистов везде более чем достаточно — не хватает, как правило, людей со смелым воображением”.

Наверняка он имел в виду Гедройца, воображение которого рисовало открывающиеся перед Польшей грядущие перспективы, — и эта провидческая картина вдохновляла Мерошевского, когда он ярко и убедительно отстаивал их общие идеи. Поэтому мы будем говорить о концепции Гедройца, не забывая при этом о Мерошевском, — и наоборот.

Нужно особо подчеркнуть, что употребленный здесь термин “воображение” многих успел сбить с толку. Гедройц не имел ничего общего с политическими визионерами, не ссылался на явленные ему откровения и не рассчитывал на чудеса. Трудно найти пример политика более трезвого, мысль которого была бы так свободна от иллюзий и эмоций. Его программа была плодом точного расчета, непререкаемо доказывающего, что у Польши есть один-единственный реальный шанс обрести и удержать подлинную суверенность. Он вел себя как опытный проводник, который знает: из пещеры есть выход, но только один.

* * *

Гедройц был одержим идеей независимости. Известно, как он оберегал независимость своего журнала. Независимость государства он считал абсолютно необходимым условием естественного развития всех и всяческих общественных процессов. Ему были известны отклонения и тупики, в которые заходили эти процессы в Польше на протяжении ее истории, и их гибельные последствия, но самым грозным роком, тяготеющим над государством и обществом, он считал катастрофическое геополитическое положение страны.

Это было положение того самого зернышка, что угодило меж двух жерновов.

Польша была единственным крупным государством на европейском континенте, расположенным между двумя растущими державами, гораздо более сильными и более населенными. Она оставалась в этом положении на протяжении всех тех столетий, когда естественным, простейшим и всеми широко используемым способом умножения могущества и ресурсов страны была территориальная экспансия. Да что тут скрывать — и Речь Посполитая этим не гнушалась, но без особой рьяности, ибо собственной исполнительной власти она сама укоротила руки. В результате она стала добычей более сильных соседей — весьма надолго, и даже с повторениями.

У тех, кому в то время не давал покоя кошмарный образ двух жерновов, было не слишком много способов справиться со злом: все они оказались безуспешными. Можно было пытаться договориться с захватчиками, но этот способ принес плоды лишь там, где мельник (австрийский) был вынужден ослабить гнет под давлением совсем иных обстоятельств. Во всех остальных случаях он заканчивался достижением компромисса — как говорят в народе, между задницей и дубинкой. Вторым способом была вооруженная борьба — либо опираясь на собственные силы, либо же в надежде на вмешательство предполагаемых союзников. Целью этой борьбы было изгнание захватчиков с польских земель.

Но даже в случае успеха (который в конце концов пришел как бы сам собой) это означало лишь возвращение к прежнему геополитическому статус-кво. Все межвоенное двадцатилетие прежняя угроза продолжала висеть над Польшей, и пока оба жернова слаженно стремились стереть Польшу в порошок, а их конфигурация и характер не менялись — история была обречена на повторение.

* * *

Шагая взад-вперед по Бельведеру,

Пилсудский не уверует в стабильность.

“Они на нас, — твердит он, — нападут”.

Кто? И покажет на восток, на запад.

“Я бег истории всего лишь задержал”.

(Пер. Н.Горбаневской)

Можно не сомневаться, что эту строфу Милоша из “Поэтического трактата” Гедройц повторял чаще всего. Другие, понимая положение Польши, после II Мировой войны уже полностью попавшей в одну сферу влияния, впадали в отчаяние.

Гедройц же осознал, что для того, чтобы найти выход из безвыходного положения, можно попробовать сделать то, о чем ни соглашатели, ни повстанцы с подпольщиками не считали нужным даже задумываться — настолько это казалось невозможным, недостижимым, нелепым, — а именно: изменить геополитическое положение страны. Гедройц думал не о том, чтобы всего лишь вытеснить захватчиков из страны, но о том, чтобы ускорить процесс их метаморфозы и использовать переломный момент для закрепления независимости Польши раз и навсегда.

Проект казался абсурдным, ибо осуществление его было возможно лишь при таком стечении обстоятельств, которое давно уже считалось невероятным. Прежде всего имелся в виду бескровный распад Советского Союза и обретение независимости народами, населяющими пространство между Россией и Польшей. Именно это стечение обстоятельств Гедройц априори счел единственным реальным шансом на восстановление подлинной суверенности Польши — и все поставил на эту карту. Когда оказалось, что его прогнозы в точности сбылись, он добивался уже только одного: чтобы поляки извлекли выводы из столь радикальной перемены своего положения. Он предвидел как эту перемену, так и пренебрежение вытекающими из нее выводами.

Теперь он мог полностью посвятить себя партии, которая разыгрывалась на польском “ближайшем Востоке”, ибо у него на руках был еще один туз — практически полное исчезновение угрозы германского реванша и ставшая чисто гипотетической возможность нового “Drang nach Osten”.

Произошло это не только в результате поражения Третьего Рейха и оккупации Западной Германии союзниками. И вовсе не потому, что Польша входила в состав “социалистического лагеря” и ее границы защищали его войска. Трезвый расчет подсказывал политикам с воображением, что польские Западные земли — это самый подходящий капитал, в обмен на который Сталин может добиться соглашения с Германией, и даже после ее объединения — будь то по его соизволению или без оного. Он только и мечтал о возврате к бисмарковской идее российско-германского союза, который позволил бы вырвать самую крупную страну на европейском континенте из-под пристальной опеки США. Польские старожилы Щецина (ранее Штеттина) еще помнят “состояние невесомости”, в котором долго жил город. Эти расчеты Сталина оказались подорваны вступлением ФРГ в НАТО, а затем в Европейское экономическое сообщество, но окончательно их лишила смысла экономическая революция, происшедшая после II Мировой войны на Западе. Благодаря ей территориальная экспансия стала экономически невыгодной, а значит, и ненужной. Примером и доказательством тому стал процесс деколонизации. Стоит напомнить, что только советская империя не сумела произвести деколонизацию.

Важность исчезновения “германской угрозы” Гедройц оценил сразу же: иллюстрацией его политической дальновидности и интуиции может служить тот факт, что руководимое им издательство “Институт литерацкий” уже в 1946 г. опубликовало “Записки о путешествии в Австрию и Германию” Ежи Стемповского. Это была первая после войны попытка увидеть в немцах людей. Однако убедить соотечественников по-новому взглянуть на открывшиеся перспективы можно было лишь одним способом: заставить их обратить взгляды на восток, на тамошнее “ближнее зарубежье”. Нужно было требовать от них жертв: чтобы они отказались не только от притязаний на Львов и Вильнюс, но прежде всего от предубеждений по отношению к литовцам и белорусам, а особенно к украинцам. Радикальное улучшение отношений с этим народами, отказ от любых попыток господства над ними, признание их своими союзниками Гедройц ставил в центр своего проекта. Более того — он считал это непременным этапом и условием глубокого и прочного оздоровления отношений с Россией. По сути именно это и было конечной целью Гедройца.

В своей стратегии Гедройц исходил из предпосылки, что переход к этому процессу оздоровления раньше или позже станет следствием не сиюминутных расчетов, а неизбежных перемен. Катализатором же этих перемен будут межнациональные конфликты, которые в конце концов взорвут империю изнутри и коренным образом изменят геополитическое положение как России, так и Польши. Только это позволит достичь заключения подлинного соглашения, сторонами которого будут равноправные субъекты международного права. Заметим в скобках, что Мерошевский надеялся на внутреннюю эволюцию коммунистической системы, тогда как Гедройц полагал, что она не поддается реформированию.

Весьма знаменательно, что он не придавал большого значения и коммунистической идеологии, считая ее пустой скорлупой от выеденного (или протухшего) яйца. Вовсе не идеология, по его мнению, сплачивала империю воедино. Более того, он вполне отдавал себе отчет в том, что того же мнения придерживались фактически все партийные бонзы соцлагеря: последняя поступившая из Кремля директива имела большее значение для толкования доктрины, чем все страницы “Капитала”. Он даже мог использовать неуклюжий термин “советизм”, только чтобы объяснить читателям, что, собственно, имеется в виду. Все остальное полностью объяснила публикация “Культурой” капитального труда Лешека Колаковского “Основные течения марксизма”.

* * *

Как известно каждому прилежному ученику, империи тем и отличаются от других типов государств, что смысл их существования — расталкивать локтями на карте своих соперников и, значит, поглощать все новые и новые народы. “Что не растет, то гниет” — это присловье гофмейстера и канцлера Екатерины Великой, очень неглупого Александра Безбородко, стала девизом внешней политики Российской империи. Первым “приращением” оказалась Польша, извечный соперник, в то время уже безвольный.

Причиной соперничества с обеих сторон было стремление к господству над землями и ресурсами соседей — все тех же белорусов, литовцев, украинцев. Поэтому можно было думать, что обретение этими народами независимости устранит сам предмет конфликта между Польшей и Россией. В предположении, разумеется, что обе стороны откажутся от искушения вернуться к прежней роли.

Здесь непременно следует напомнить одно рассуждение, опубликованное в “Культуре” в 1975 г. и поистине поразительное — не только в связи со столь ранним появлением. Эти несколько фраз объясняют, почему Гедройц с Мерошевским не рассматривали “проблему УЛБ” (Украины, Литвы и Белоруссии) в отрыве от “русского вопроса”. В то же время речь идет об одном из тех положений, которые делают концепцию “Культуры” по-прежнему необходимым инструментом современной и будущей польской политики на территориях к востоку от Буга. Мерошевский писал следующее:

“Если для упрощения обозначить территорию, охватывающую Украину, Литву и Белоруссию, как УЛБ, то следует отметить, что в прошлом — а в известной степени и сегодня — территория УЛБ была чем-то большим, нежели просто яблоком раздора между Польшей и Россией. Территория УЛБ определяла саму форму польско-российских отношений, обрекая нас либо на империалистическую политику, либо на роль страны-сателлита.

Было бы безумием надеяться, что Польша может исправить свои отношения с Россией, признав проблемы УЛБ внутригосударственными проблемами России. Соперничество между Польшей и Россией на этих территориях всегда имело целью установить превосходство, а не добрососедские польско-российские отношения”.

Поэтому тот, кто желает установления этих добрососедских отношений, должен согласиться, что независимость народов УЛБ является не только наиболее очевидной гарантией, но и условием того, что Россия покинет прежний, имперский путь и вступит на новый — тот же путь интенсивной (а не экстенсивной) экономики, не требующей ни территориальных захватов, ни экспансии, ни вооруженных конфликтов, на который уже вступили все державы, вчера еще колониальные, от Англии и Нидерландов до Японии и Германии. И со вполне ощутимой пользой для себя и соседей.

А тот, кто истосковался по прежним, вассальным отношениям времен ПНР и СССР — тот будет писать о сторонниках Гедройца как об “оуновском лобби”***, как это и делает рупор сегодняшней эндеции газета “Мысль Польска”. Гедройц же, страстно желавший распада империи и убежденный, что независимость Украины станет барьером на старом, губительном пути возврата к ее прежним границам, видел в укреплении этой независимости прежде всего условие гораздо более масштабного процесса. Для него речь шла о новом месте России в Европе, о таком ее процветании, которое сделает ненужным стремление к агрессии и росту за чужой счет. “С кем граничит СССР?” — спрашивало мифическое “армянское радио”. И отвечало: “С кем хочет, с тем и граничит”.

В политической программе “Культуры” не было и следа стремления свести Россию к размерам и значению Великого Княжества Московского, никто на ее страницах не призывал к распаду Российской Федерации, никто не пытался внушить русским, что “small is beautiful”****. Впрочем, о чеченцах, как и о всех тех нациях, включение которых в состав РФ не опиралось ни на их желание, ни на географию, “Культура” говорила в полный голос. С другой стороны, Гедройц высказывался также против ущемления прав русских, которые стали меньшинством в новых республиках. В том числе и в Польше. Об отношении этого трезвейшего человека к России и русским свидетельствуют не только многочисленные упоминания о прочитанных им русских авторах в его “Автобиографии в четыре руки”. но и тот факт, что замечательный переводчик русской литературы Земовит Федецкий по просьбе Гедройца на собственных плечах принес и установил крест на забытой (и заброшенной на одном из варшавских кладбищ) могиле русского мыслителя Дмитрия Философова. Гедройц познакомился с ним в 20 е годы в варшавском клубе белоэмигрантов “Домик в Коломне”. После кончины Ирины Иловайской, главного редактора газеты “Русская мысль”, автор этих строк получил факс с поручением от Гедройца — написать о ней “возвышенно и горячо”. А в последнем, 637 м номере “Культуры” единственным поэтическим откликом на смерть ее редактора были два стихотворения Натальи Горбаневской, прекрасной русской поэтессы и члена редколлегии “Новой Польши”.

И еще напомним здесь, что в девятый день кончины Гедройца, уже после его похорон на католическом кладбище в Лемениль-ле-Руа под Парижем, в соответствии с его последней волей в парижском православном кафедральном соборе Св. Александра Невского была отслужена панихида.

* * *

Павлу Герцу принадлежит изящный афоризм: “Беда России в том, что она не слушала своих великих писателей, а Польши — в том, что она своих слушала”.

Можно полагать, что самое серьезное влияние на умы читающих поляков оказали не столько поэты, сколько историки. Факты свидетельствуют, что влияние это отнюдь не было благотворным.

У историков был авторитет и аудитория, им не слишком докучала цензура, их концепции не считались пустыми мечтаниями, на них не нападали сторонники конкурирующих поэтических школ, им не приходилось умирать в богадельнях. Они не требовали от своих читателей, чтобы те обладали музыкальным слухом, заучивали наизусть сотни строф и знали, что такое оксюморон. Свой воспитательный долг они выполняли по отношению ко всей нации, а не к кучке энтузиастов. Они были хранителями и носителями сокровенного знания — и от них это знание о Польше переходило ко всем учителям будущих поколений. В эпоху, когда не было телевидения, они — наряду с духовенством — были единственными наставниками масс; впрочем, самый выдающийся представитель самой влиятельной исторической школы Валериан Калинка сам был священником. Правда о настоящем зависела от завоевателей, но прошлое было всецело и безраздельно польским. За советом, примером, утешением люди шли к историку.

Таким образом, не только идейные сражения, но и практические споры о политической (и даже военной) стратегии велись с использованием исторических аргументов и по большей части с преимущественным участием достопочтенных историографов. С течением времени все чаще оказывались востребованными аргументы утешительного характера. Возвышенный тон историков был многократно усилен книгами Сенкевича. Вероятно, нигде в мире крылатое выражение “historia magistra vitae”***** не оказалось столь свято почитаемым и столь обманчивым.

Причина была очевидна. Исследования, дискуссии и страсти польских историков обращались почти исключительно вокруг двух вопросов. “Соглашатели” и сторонники вооруженной борьбы предлагали на них диаметрально противоположные ответы, но были единодушны в их постановке. Ошибка же заключалась не столько в самой постановке вопросов, сколько в уверенности, что ответы на них пригодятся в полностью изменившихся обстоятельствах.

Первый вопрос касался причин упадка Польши, ее разделов и утраты государственности. Результаты анализов и дискуссий не были приняты во внимание на практике, когда наступил долгожданный момент — ни в 1918, ни в 1939, ни даже в 1989 году.

Второй вопрос полностью уместился в заглавии великолепной книги Томаша Лубенского: “Биться или не биться?”

Но даже этот вопрос рассматривался исключительно в свете прежнего исторического опыта. Если кто-то и рассматривал его с точки зрения возможных перспектив, которые можно предвидеть заранее, то он, как правило, принимал в качестве неизменных величин (или инвариантов), с одной стороны, мощь, союзы и положение противника, а с другой — предполагаемую готовность к действиям наших желательных союзников. Результатом мог быть (и был) либо самоотверженный повстанческий порыв без шансов на победу, либо капитуляция вместе с коллаборацией.

Особое место среди этих исторических инвариантов занимала и продолжает занимать уверенность в неизменности основных черт российского государственного устройства и так называемого русского национального характера.

* * *

Весь этот затянувшийся исторический экскурс был необходим только для того, чтобы контрастнее обозначить исключительность занимаемых Гедройцем позиций и тактики, которую он пропагандировал на страницах “Культуры” почти с самого момента ее основания. Его девизом могли стать слова Мерошевского, опубликованные несколько позже: “Эмигранты всегда думают о возврате к прошлому. Народы же никогда не борются за прошлое, а всегда — за будущее”.

Важной причиной расхождений между кругом “Культуры” и лондонской эмигрантской средой было то, что последняя переняла в качестве почитаемой традиции все укоренившиеся навыки, стереотипы и скомпрометировавшие себя политические обычаи. Дискуссию о разделах Польши подменили споры о причинах сентябрьского поражения [1939 г.] и попытки пригвоздить виновных к позорному столбу. Но в пантеоне национальных мифов первое место по-прежнему продолжал занимать миф героического поражения: преемником Сикорского на посту главы правительства в изгнании стал не победитель в битве под Монте-Кассино генерал Андерс, а командующий обреченного на разгром и жестоко подавленного Варшавского восстания генерал Бур-Коморовский.

В этой обстановке Гедройц издал “Трансатлантик” Гомбровича, ставший самой громкой пощечиной трескучему ура-патриотизму. Он напечатал книги Анджея Бобковского, Петра Гузы, Страшевича, ставящие с головы на ноги образ поляка, оказавшегося похожим на экзальтированного скаута-переростка. И, наконец, начал издавать серию публикаций “Исторические тетради”.

Да, Гедройц историей не пренебрегал и не повторял вслед за Генри Фордом: “History is [more or less] bunk”******. Он не хотел оставлять ее на произвол последышей всевозможных довоенных партий, но прежде всего стремился отразить с помощью аргументов волну лжи, вздымавшуюся в ПНР, и собрать максимум свидетельств участников истории — еще живых, добросовестных, посвященных в ее тайны.

Результатом этого блистательного начинания стало то, что будущим исследователям польская новейшая история уже никогда не будет казаться чем-то вроде минного поля. Именно новейшая история занимала мысли редактора “Культуры”, а не Великий Сейм или прусский союз. Но особую роль было суждено сыграть тем выпускам “Исторических тетрадей” и книгам, изданным “Институтом литерацким”, где речь шла о России и о поляках в России.

Именно Гедройц опубликовал “На бесчеловечной земле” Юзефа Чапского, “Иной мир” Густава Херлинга-Грудзинского, “В тени Катыни” Станислава Свяневича, “После освобождения” Виктории Красневской (псевдоним Барбары Скарги) и многочисленные воспоминания поляков о ссылке и плене, о российских тюрьмах и лагерях.

Но наряду с ними в том же издательстве выходили воспоминания старых польских коммунистов, которым удалось выбраться из СССР живыми, — например, рассказы Вацлава Сольского или “Остатки от пира богов” Игоря Неверли. Еще раньше Гедройц издал “Польско-российский альянс” Вацлава Ледницкого, где автор рассказал о важном эпизоде сотрудничества между польскими и русскими либералами в российской Государственной Думе. Постоянный раздел, посвященный советской теме, вел в “Культуре” Михаил Геллер (под псевдонимом Адам Кручек) — крупный историк, автор “Истории Российской империи”, перевод которой недавно издан в Польше. Вышли в свет три номера “Культуры” на русском языке. И наконец — польские переводы тех произведений русских писателей, которые в ПНР никто не осмеливался даже прилюдно читать, не говоря уже об их публикации. Первыми были рассказы Терца (Андрея Синявского) и Аржака (Юлия Даниэля), нелегально доставленные прямо к польскому издателю, к Гедройцу, и “Доктор Живаго” Пастернака. Позднее по одной или по нескольку страничек начали поступать текстты Солженицына, его романы и “Архипелаг ГУЛАГ”, направлявшиеся, как уже было сказано, в Рим, к автору этих строк (“Раковый корпус” перевел Юзеф Лободовский). И многое-многое другое.

Важнейшими особенностями всего этого корпуса произведений русской литературы (или же книг, посвященных России) были следующие. Во-первых, изобилие образов и сведений, которые были призваны возбуждать не презрение и ненависть, а сочувствие, солидарность и интерес к столь схожим историческим судьбам. Во-вторых, это было собрание доказательств. И того, что Россия сегодняшняя отличается не только от всего остального мира, но и от России прежней, а также от той России, которая существовала только в наших освященных традицией национальных мифах и легендах. И что СССР — это тирания не только страшнее царской, но и (по существенным причинам) в корне иная. И что там есть люди, которые хотят перемен.

Лагерная литература, как русская, так и польская, сокрушила излюбленный польский стереотип порабощенного русского, уважающего лишь власть кнута. Лагеря были заполнены не только невинными жертвами, и миллионы осужденных по 58 й статье оказывались там именно потому, что им было неведомо, по выражению Мицкевича, “одно лишь мужество — покорного раба”.

* * *

От абсолютного большинства не только своих соотечественников, но и всемирно известных советологов, экспертов, знатоков закулисной жизни Кремля, специалистов в области прошлого и будущего России Ежи Гедройца отличало отсутствие одного предрассудка: веры в исторический детерминизм. Уже просто как трезвый политик он не верил в неизменность национальных характеров и исторических судеб. Помню, как развеселил его фрагмент из воспоминаний Бакунина, который после многолетнего пребывания в Германии пришел к выводу, что Германия — идеальное поприще для пропаганды анархизма, ибо немецкий народ состоит из индивидуалистов, напрочь лишенных “государственной струнки”. Кроме того, Гедройц провел среди русских детство и юность и вернулся в Польшу без ощущения, что имел дело с экзотическим племенем. Он разделял мнение автора этих строк, что за особенности национального характера русских мы принимаем особенности их системы правления. Да будет мне позволено напомнить, чтобы сделать рассуждения более актуальными, что в 1999 году на страницах “Культуры” я вступил в полемику с профессором Ричардом Пайпсом. Его известные труды об истории России и большевистской революции показались мне отмеченными печатью именно этого духа предопределенности и детерминизма, который в Польше известен благодаря многотомному труду Яна Кухажевского, знаменательно озаглавленного “От белого царизма — к красному”.

Гедройц был далек от детерминизма. Если бы он полагал, что форма империи — это единственное предназначение России, он не принялся бы за столь кропотливый труд, как разработка и пропаганда своей концепции, а заранее счел бы дело независимости Польши обреченным на поражение. Он считал, что враг Польши — отнюдь не Россия как таковая, а империя. Он убедился также, что среди самих русских есть немало сторонников этой идеи — как есть и немало ее заядлых противников среди поляков.

Чтобы заострить эту ключевую проблему и сделать ее более наглядной, попробуем прибегнуть к простой антитезе.

* * *

Дальновидность, гражданское мужество, верность принципам, но в особенности суть убеждений Ежи Гедройца позволили нам с самого начала заявить, что мы рассматриваем его позиции как диаметрально противоположные традициям, которые были в польской политической жизни слишком общеизвестны и слишком распространены. Мне кажется, что эти позиции и воззрения наиболее ярко и, вероятно, наиболее полно воплотил в себе Александр Бохенский.

Я выбрал именно его, так как он шел дальше других в направлении, противоположном устремлениям Гедройца, наиболее четко формулировал свои предпосылки и выводы и обосновывал их, используя обширную историческую эрудицию, знание источников и всевозможных комментариев к ним. Словом, Бохенский был великолепно подготовлен к защите выдвигаемых им положений и предлагаемых действий. Их пороком было не то, что они диаметрально отличались от концепций и начинаний редактора “Культуры”, но то, что вначале они были отмечены малодушием, а в конце оказались просто ошибочными.

Александр Бохенский был человеком весьма незаурядным, наделенным недюжинными способностями. Его братьями были о. Юзеф Бохенский, известный логик из швейцарского Фрибурга, и Адольф Бохенский, публицист и политолог, который в самом начале войны заявил, что “с этой войны приличные люди живыми не возвращаются”, что вскоре и подтвердил своей гибелью. Именно Адольф первым увидел в Гедройце “самого серьезного в нашем поколении кандидата в премьеры”. Все трое были сотрудниками Гедройца в эпоху, когда он в первой половине 30 х годов был редактором журнала “Бунт млодых”. Следует отметить, что на его страницах Александр Бохенский по примеру своего редактора защищал от репрессий украинское меньшинство. Однако вскоре их пути разошлись. В своей “Автобиографии на четыре руки” Гедройц сообщает, что почти сразу же после сентябрьского поражения, оказавшись в Бухаресте, он получил от Александра Бохенского открытку из оккупированной Польши: “Формируем правительство, не будь дураком, возвращайся”. Комментарий Гедройца лаконичен: “Он был принципиальным коллаборационистом, готовым сотрудничать с немцами даже после проигранной войны. Но, в отличие от С., он распространил этот принцип и на послевоенную Народную Польшу. В конце концов, ведь это он придумал Пясецкого”*******.

По правде говоря, Пясецкого придумал генерал НКВД Серов, но остается фактом, что именно Александр Бохенский возглавлял группу, которая явилась в приемную Берута, и именно он на вопрос секретарши ответил: “Доложите господину президенту, что пришли католики от господина Борейши”********. Так родился “Пакс”, подлинный шедевр в области политической “пятой колонны”. Бохенский был фактически его самым серьезным идеологом, хотя предпочитал держаться в тени.

Члены этой организации взяли на себя задачу проведения в жизнь целей, полностью противоположных тактике и стратегии “Культуры”. Ради укрепления советского господства в Польше они подрывали солидарность общества — начиная с церковной общины и кончая литературными образцами. Важнейшей новинкой в их тактике была ставка не на набившие оскомину аргументы рационализма, антиклерикализма и т.п., а наоборот — на весь арсенал польских национальных фобий. “Пакс” постоянно держал наготове то пугало “германского реваншизма”, то антисемитизм. Творчески сочетая наследие эндеков с достижениями большевиков, он был вполне удачным гибридом “черной сотни” и Красной гвардии. Никто в Польше (задолго до марта 1968 г.) не осмелился бы столь открыто проповедовать идеи шовинизма и ксенофобии, никто не мог бы пропагандировать столь крайний и дремучий вариант образа “поляка-католика”, если бы не чувствовал себя в безопасности благодаря своим демонстративно просоветским позициям. Ко всему прочему, эти позиции подкреплялась методичным натравливанием поляков на украинское меньшинство в органе “Пакса” газете “Слово повшехне”. На публикуемые там перлы Гедройц реагировал кратко: “Горбатого могила исправит”.

Что же касается Александра Бохенского, то нельзя не признать, что его тогдашние статьи и эссе своим мастерством и честностью — да, честностью! — несравненно превосходили печатные опусы сегодняшних сторонников так называемого “русского варианта”. Дело даже не в медвежьей услуге, которую эти последние оказывают партиям, с готовностью отмежевывающимся от многолетней зависимости от московского центра. Дело в том, что у них сегодня уже нет того, что в 1945 г. у Бохенского все-таки было, — уверенности, что для Польши нет лучшей формы существования, чем статус протектората СССР.

Именно эту идею он защищал в своей книге “История глупости в Польше”.

Уже само заглавие привлекает читателя, хотя ее содержание позволяет в конце концов прийти к выводу, что сама эта книга служит доказательством преемственности некоторых традиций. Написана она страстно, использованный научный аппарат необъятен. Книга посвящена обзору мнений польских историков о событиях, предшествовавших разделам Польши, и анализу их причин. Бохенский добросовестно и обильно цитирует суждения, против которых выступает, и делает это для того, чтобы доказать, что Россия на самом деле была против разделов, ибо стремилась завладеть всей Польшей. При этом “завладеть”, как считает Бохенский, “означает связать государство тесным союзом, иметь в нем свою влиятельную клику, короля, приверженного их целям, одним словом — фактически сделать его своим вассалом”.

Ценность этой формулировки в том, что она кратко выражает идеал, который считали желательным для современной Польши люди из “Пакса” и их покровители.

Главный довод Бохенского, который должен был окончательно убедить поляков, что вассальную зависимость от СССР следует принимать не привередничая, как должное, заключался в том, что вовсе не репрессии царского режима побуждали людей к восстаниям, а наоборот, эти репрессии сами были лишь реакцией царизма на протесты и восстания. Аргумент хоть и спорный, но полезный. Он доказывает, что царская Россия все же признавала римский принцип “parcere subiectis et debellare superbos”*********. Заметим в скобках, что российские законодатели начиная со Сперанского весьма неплохо (и не без причин) потрудились, цивилизуя систему репрессий и наказаний. Введенные при Александре II российские суды присяжных стали образцом для стран Запада. Сталин, однако, Вергилия не читал и профилактически ликвидировал как покорных, так и горделивых. Но, как на удивление, определенные (скромные) послабления в странах соцлагеря падали с неба как раз после восстаний (как, например, “гуляш-социализм” в Венгрии или милости Герека после декабрьских событий 1970 г. в Польше).

Не думаю, что Бохенский проповедовал свои идеи из корыстных соображений. И раз уж на смертном одре (в 1999 году) он был награжден одним из высочайших орденов Речи Посполитой, следует воздать ему должное — хотя бы предполагая в нем наличие доброй воли. Ясно, что малодушие толкало его к капитуляции — так, на всякий случай. Но к идеям о протекторате и вассальной зависимости он пришел, движимый страхом. Его угнетали те же кошмарные видения угрожающих Польше жерновов, клещей, молота и наковальни, что мучили Гедройца.

Разница в том, что Гедройц не верил ни в геополитическую предопределенность, ни в долговечность тирании, ни в тысячелетние империи. На его глазах вдребезги распалось полдюжины империй, и он не видел, почему следует полагать, что Россия станет исключением из правила. Кроме того, он не считал, как Александр Бохенский, что нет никакой разницы между царской Россией и СССР и что Россию никто и ничто не изменит. Он помнил о временах Столыпина, который в течение считанных лет изменил тысячелетнюю рабскую жизнь российской деревни и создал новый класс зажиточных хозяев. Поэтому Гедройц не думал, что Россия, и только Россия, обречена на вечное возвращение к одним и тем же формам социально-экономического устройства. С другой стороны, у него не было иллюзий насчет благотворных перемен в характере того материала, из которого Бохенский пытался скроить для Польши лакейскую ливрею: он прекрасно помнил, как в 1968 г. зачлись чехам и словакам их многолетняя покорность и степенное соглашательство.

* * *

Вот в чем суть дела: Гедройц просто-напросто не желал принять к сведению, что статус протектората и вассальная зависимость — для Польши неизбежность, а для России благо. И потому он впряг весь свой ум и всю свою энергию в обдумывание планов, которые позволили бы уже никогда в будущем не принимать во внимание подобную возможность. Он считал, что если уж человек проводит 55 лет жизни за редакторским столом, то не затем, чтобы препираться о том, как лучше выторговать куцую полусвободу.

Он придерживался мнения, что само по себе членство в НАТО не может гарантировать Польше безопасного будущего. Да, действительно, зонтик НАТО защищает от дождя, однако Гедройц желал для Польши чего-то большего — устойчивой погоды. Обеспечить ее может только устранение главного мотива векового конфликта между Польшей и Россией и взаимопонимание с теми русскими, которые понимают, что империализм уже изжил себя. А если безопасное будущее Польши — даже в качестве члена НАТО — по-прежнему зависит от направления перемен на Востоке, то нужно поддерживать там геополитические условия, которые радикально устраняют причину конфликтов и исключают возможность возврата прежней угрозы, а не только от этой угрозы защищают.

В результате восточную программу Гедройца можно сегодня свести к весьма сжатому перечню нескольких простых положений. Нет никакой гарантии, что эти положения будут поняты и приняты политиками, от которых зависит использование остатков небывалого в польской истории стечения обстоятельств, коренным образом изменившего в минувшем десятилетии геополитическое положение страны. Тем не менее, общественному мнению Польши и России эти положения должны быть известны. Все они вытекают из исходных предпосылок создателей “Культуры”. Вот они:

— установление добрососедских и взаимовыгодных отношений между Польшей и Россией стало и необходимым, и возможным — именно потому, что Польша наконец избавилась от статуса вассала;

— эта цель может быть достигнута только при одновременном выполнении трех условий:

1) если это произойдет не за счет независимости и жизненных интересов общих соседей Польши и России, в первую очередь Украины;

2) если Россия войдет в состав европейских экономических структур, в принципе эгалитарных и исключающих чью-либо гегемонию, но за это гарантирующих такое процветание, которое делает агрессию анахронизмом;

3) если это произойдет при сознательном участии самих русских. Без русских Россию изменить не удастся.

Иллюстрацией того, как важно было для Гедройца проведение этой программы в жизнь и какое значение он придавал ее последнему пункту, может служить пример “Новой Польши” — ежемесячного журнала, выходящего с 1999 года. Это было одно из его последних начинаний — и, быть может, последнее, осуществление которой он успел увидеть. Поручая автору этих строк это задание — просто-таки обязывая его это задание принять, — он подчеркивал необходимость заинтересовать и объединить вокруг журнала таких представителей российской интеллигенции, которые не только захотят больше узнать о Польше и принять наши доводы, но и сумеют осознать, что программа “Культуры” может оказаться полезной не одним лишь Польше или Украине, а самой России, ее новой роли в Европе.

Заметим, что эта программа довольно далеко выходит за пределы собственно польско-российских отношений. Во всяком случае, это первая программа, которую поляки предлагают русским не на острие копья.

Безмерная заслуга Гедройца состоит в том, что он на долгое время прервал историю глупости в Польше. Теперь уже не от других, а только от самих поляков зависит, окажется ли это лишь паузой или же поворотным моментом в истории польской политической мысли.

Очерк является главой из сборника “ЕЖИ ГЕДРОЙЦ. Редактор, политик, человек” (под редакцией и с предисловием Кшиштофа Помяна), который будет издан в октябре 2001 г. Товариществом попечения об Архиве Литературного института в Париже и издательством Люблинского университета им. Марии Кюри-Склодовской.

_______________________________

*Ежи Гедройц (1906-2000) — публицист, политик, основатель (1947) и бессменный редактор издававшегося во Франции журнала “Культура” и издательства “Институт литерацкий”. Родился в Минске, потомок рода литовских князей. Был членом редколлегии “Континента” и украинского журнала “Виднова”. См. о нем также №10 “Новой Польши” за прошлый год, выпущенный после его кончины. — Здесь и далее примечания переводчика.

** Так сокращенно называют право-националистическое движение “Национальная демократия”, возникшее в конце XIX в., а впоследствии распадавшееся на различные партии, вновь объединявшееся и т.п. Самым крупным деятелем НД был Роман Дмовский (1864-1939). Он считал, что Польша может обрести частичную независимость, сохранив верность России и выступая против Германии. Его лозунгами были: “С кем угодно — даже с Россией — против Германии” и “Польша для поляков” (последний привел его к антисемитизму). Замысел “отца польской независимости” Юзефа Пилсудского (1867-1935), постоянного политического противника Дмовского, заключался в том, чтобы Польша объединилась в федерацию с Чехией, Словакией, Литвой, а также с независимыми Белоруссией и Украиной, где все члены федерации были бы равноправны. Этот замысел ему осуществить не удалось. В сильном упрощении можно сказать, что для Пилсудского главными были враги внешние, а для Дмовского — внутренние. Пилсудчики обращались к польской традиции религиозной и межнациональной терпимости, а эндеки (национал-демократы) ее отвергали. Поэтому, в частности, эндеки были яростными антисемитами, а сторонники Пилсудского считали евреев органической частью польского общества.

*** Организация украинских националистов (ОУН) — нелегальная партия, созданная в 1929 г. и объединявшая сторонников государственной независимости Украины. В 1942 г. на базе ОУН была создана Украинская повстанческая армия (УПА) во главе со Степаном Бандерой, которая сражалась против немцев, советских партизан, Красной армии, а также (после 1944 г.) против войск коммунистического режима в Польше. Так что “оуновское лобби” вполне можно было бы перевести известным русскому читателю выражением “бандеровские прихвостни”.

**** “Малое прекрасно” (англ.)

***** “История — учительница жизни” (лат.)

****** “История — это более или менее чушь” (англ.)

******* Болеслав Пясецкий (1915-1979) — до войны политический деятель, эндек экстремистского толка, с 1941 г. — командующий созданной им “Конфедерацией нации”, в 1943 г. влившейся в Армию Крайову. После войны был арестован органами НКВД, но вскоре вышел на свободу и стал основателем объединения светских католиков “Пакс”, активно сотрудничавшего с коммунистами. С 1971 г. — член Госсовета ПНР.

******** Ежи Борейша (1905—1952), служил в советской армии, в политотделе 1 й армии Войска Польского в СССР, затем стал основателем крупного издательства “Чительник”, обеспечивая новому режиму сотрудничество “попутчиков”. Пикантность приведенному историческому анекдоту придает тот факт, что Борейша был не только коммунистом, но и евреем.

********* “Покорных щадить и усмирять горделивых” (Вергилий, “Энеида”, VI, 53)