В келье поэзии

Станислав Чич (фото: Э. Лемпп)

В 1955 году на страницах еженедельника «Жиче литерацке» был представлен дебют пяти поэтов, стихи которых комментировали известные критики. Эта публикация считается одним из переломных событий, приведших к отказу от господствовавшего прежде соцреализма. А дебютантами были Збигнев Херберт, Мирон Бялошевский, Ежи Харасимович, Богдан Дроздовский, а также Станислав Чич, произведения которого комментировал Людвик Фляшен, критик, связанный впоследствии с Ежи Гротовским и его театром, тоже, впрочем, возникшим во времена антисоцреалистического перелома.

Каждый из этих поэтов позже пошел своим путем, они никогда и не представляли собой какую-то программную группу, да и поэтика их была совершенно разной: именно эта разнородность привлекла тогда внимание широкой публики, до этого почти полностью обреченной на чтение текстов, написанных в соответствии с партийными директивами. Станислав Чич (1929–1996) дебютировал в 1957 году сборником «Задние планы», затем, в 1960 году, он выпустил книгу стихов «Беренаис» — эта поэзия, считавшаяся герметической, оставалась в тени более громких поэтических событий, чтобы в 90-е годы вдруг снискать, как это порой случается с забытыми авторами, популярность среди молодых любителей литературы.

С самого начала критика рассматривала Чича как поэта катастрофического, описывавшего свершившийся апокалипсис: память о минувшей войне накладывается на реальную тогда угрозу войны ядерной, что нашло свое отражение и в знаменитой прозаической книге Чича «Анд» (1967), прототипом главного героя которой стал друг писателя, рано умерший поэт Анджей Бурса (это произведение в 1989 году экранизировал поэт новой волны Анджей Титков). Чич писал тогда:

 

От войныот болезни миллионов людей от агонии в мукахостался я (…)Так что могу смотреть на ужасные вещино не страшнее чем те виденные и представляемыеИ в то же время я думаю что испарение это очень легкая смертьи даже довольно забавнаяно не могу ни привыкнуть к этомуНи освободиться от того что постоянно слыша о войне вижу разрываемые лица

 

Итак, это поэзия, фиксирующая атмосферу жизни с ощущением повседневной, общей для всех угрозы, несущая в себе — как фон всех других явлений — видение окончательной, всеобъемлющей смерти. Тогда, в творчестве того поколения, это было довольно распространенным явлением, однако именно в произведениях Чича оно высвечено столь сильно и выразительно. Это поэзия, для которой принадлежащим к повседневности явлением становится образ парочки, предающейся любви у ворот освенцимского крематория:

 

На траве бутылка из-под водки (…)Раздетая женщина широко раздвигает ноги на траве растущей из пепла сожженных людейБелые ворота широко раздвинутые розовые по верху воротаСмешок

 

Жизнь растет, как видит это герой данного стихотворения, в перерыве между кошмаром Освенцима и ядерной вспышкой, на пепле сожженных и ожидающих «испарения», во время всеобщего, прошлого и будущего уничтожения. Убежище можно обрести лишь в искусстве, как в стихотворении «Страна поэзии»:

 

эта странаи в вечном с ней прощаньеона передо мной

 

При том, что, как подтверждает и поэзия, и проза Чича, это страна одиночества.