ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Празднование 25 й годовщины «Солидарности» прошло удачно и, по польским условиям, без особого скрипа и ссор. Всё выглядело торжественно и достойно, порой даже возвышенно, что меня, однако, тронуло, потому что, как говорится в сказках, «и я там был, мед-пиво пил»: так сложилось, что большую часть забастовки на Гданьской судоверфи им. Ленина в августе 1980 го мне удалось провести на ее территории. Я прибыл туда с копией письма представителей интеллигенции, поддержавших забастовку, а поскольку вдобавок я был одним из редакторов независимого литературного журнала «Пульс», то без труда устроился в самом центре творившейся тогда истории, которой, как это позже оказалось, предстояло стать одним из решающих эпизодов в послевоенной истории Европы. Когда мы выходили с верфи, один из моих друзей, даже не чересчур возбужденный тем, что мы пережили, спокойно сказал: «Знаете ли, мои дорогие, мы сейчас видели, как начался конец коммунизма». Ну, он еще некоторое время кончался, а теперь — теперь я могу вести эти обзоры на страницах «Новой Польши», журнала, выходящего в свободной стране, созданного же главным образом благодаря инициативе Ежи Гедройца, в те годы едва ли не главного объекта нападок властей ПНР среди эмигрантов, — пять лет со дня смерти Ежи Гедройца мы только что отметили.

Совершено очевидно, что события, происшедшие четверть века назад, заставляют в такой момент задуматься. И неудивительно, что большинство наших журналов посвящает исключительно много места этой проблематике. Так обстоит дело и в последнем номере гданьского «Пшеглёнда политичного» (№72, 2005), в котором помещен целый блок материалов под общим заглавием ««Солидарность» — опыт и наследие». Этот блок открывается статьей Павла Спевака ««Солидарность» как обетованное отечество»:

««Солидарность» была свободна от всяческих «измов». Мы прекрасно знаем, что когда политические программы состоят из «измов» (либерализмов, социализмов, национализмов), это значит, что они перестают быть доподлинными, а преобразуются именно в «программу». Любой «изм» несет с собой что-то катастрофическое, что-то, не дающее нам видеть действительность, воспринимать опыт вещей и нужды людей, ставя цельность собственных взглядов выше реальных человеческих нужд. «Солидарности» удалось не только отбросить любые «измы», но и просто не заметить их, не вдаваясь в пустые идеологические дискуссии. Если какой-то «изм» и можно найти, то было там что-то общее с антикоммунизмом. Но «Солидарность» не была тогда движением открыто антикоммунистическим, не была только негативным движением, движением «против». У нее был свой особый, не поддающийся натиску враждебности образ действий и мыслей. (...) «Солидарность» не выходила за рамки социалистического пейзажа экономики не только потому, что сильны были узы социалистической власти, но и потому, что экономическое воображение не заходило так далеко».

Это довольно очевидно — менее очевидны другие принципы этого «профсоюзного объединения»:

«Почти всех наблюдателей и участников движения «Солидарности» поражает, как в организации подчеркивали вес слова, дискуссий, переговоров, заботы о соблюдении правил демократии. (...) Можно сказать, что внезапно и в ранее не встречавшихся масштабах возникло сложное, многокрасочное сообщество общения, в котором важнее, чем добиваться своих прав, было обеспечить за всеми известное по древним Афинам право равного голоса — то, что называется «исегория». Здесь не обязательно говорить, как приходили к этому опыту. Стоит, может быть, только упомянуть, что «Солидарность» была не столько делом рук оппозиционной интеллигенции, издававшей, в частности, журнал «Роботник» («Рабочий»), сколько прежде всего результатом собственного социального опыта Гданьска, Щецина, Верхней Силезии. Я скорее противопоставил бы «теоретические» идеи интеллигенции практическому знанию заводских рабочих. Рабочие Балтийского побережья отнюдь не были сознательно экспериментирующими теоретиками демократии. (...) В сфере массового общения можно выделить по крайней мере два процесса: политическое и этическое общение. Оба уровня общения были не столько тождественны друг другу, сколько одно оставалось непонятным без второго. В сфере этического общения ключевое значение имело слово «достоинство». В программной резолюции записано, что «Солидарность» несет в себе «наследие независимой деятельности рабочих, интеллигенции и молодежи, труда Церкви по сохранению ценностей, наследие борьбы за достоинство человека в нашей стране». Покушение на человеческое достоинство обнаруживали тогда, когда шахтерам предлагались очень высокие ставки работы по субботам и воскресеньям. (...) Это право на достоинство в польском контексте, контексте «Солидарности», приобретало смысл благодаря тому, что отражало объективный порядок вещей. А его не сохранить, если мы не предположим бытия Божия. Вера в Бога не была принципом, теоретическим постулатом — ее самым интенсивным образом чувствовали, особенно после первого паломничества в Польшу первого польского Папы. (...) Когда Лех Валенса в американском Конгрессе начинал свою речь словами «we, people», он не только цитировал американское кредо, но и выражал убеждение, что «мы» — это люди, которые, став на сторону «Солидарности» или хотя бы занимая по отношению к ней доброжелательный нейтралитет, становятся на сторону народа и одновременно его главного нравственного наследия».

Через 25 лет после возникновения «Солидарности», пишет Спевак, «мы испытываем политическое отчуждение. Мы чувствуем себя чужими в своей стране и хотя в опросах социологов подчеркиваем свой патриотизм и национальную гордость, но если вникнуть глубже в «коллективную душу», то оказывается, что мы даем очень плохую оценку своему национальному сообществу».

В заключение статьи Спевак пишет:

««Солидарность» с республиканскими традициями отошла в прошлое. Она перестает вдохновлять. Она утратила свое сияние. Можно сказать, что она не столько наше обетованное отечество, сколько отечество утраченное. Трудно сохранить в нормальные времена высокие требования и то эмоциональное напряжение. Однако опыт «Солидарности» и коренящаяся в нем память (...) оставляет нам два общественных чаяния: первое — это жажда участия, которая переводится в идею гражданского общества, а не только процедурную картину демократии (польская «Солидарность» и пробудила всемирную, весьма плодотворную дискуссию об этом). А второе — это жажда выразительного нравственного сообщества. То и другое вместе составляют наследие, которое по-прежнему требует воплощения в жизнь».

Блок текстов в «Пшеглёнде политичном» завершает статья Ядвиги Станишкис «Четверть века спустя после Августа 80 го». Автор подчеркивает, что движение «Солидарности» было первым, которому удалось установить «иное, нежели партийное, представительство рабочих». Далее она пишет:

«Однако столь же, а с нынешней точки зрения, пожалуй, и более важным аспектом августовских забастовок было восстановление в людях нравственного ощущения себя субъектом, а не объектом. Речь идет об обретении способности отличать добро от зла и воссоздания внутреннего достоинства, когда знаешь, в каких случаях следует сказать «нет»».

Говоря о нравственном падении под властью коммунистов, автор указывает на силу возрождения:

«А все-таки — забастовки солидарности в защиту более слабых, то есть во имя ценностей, а не материальных интересов, вызвали чудесное продолжение событий. Сначала люди обнаружили, что они лучше, чем сами думали, и что другие — до сих пор им чужие — тоже так думают. Затем они осознали, что жаждут защищать это свое заново открытое достоинство, вытекающее из готовности пойти на риск во имя ценностей. И, наконец, они констатировали, что язык этических категорий (добро—зло, правда—ложь), этот язык, который они носили в себе, но до сих пор не использовали (ибо люди чувствовали себя не только запуганными коммунизмом, но и внутренне сломленными), что этот обретенный язык может помочь при изъяснении сути конфликта между обществом и коммунистической властью как конфликта и борьбы добра со злом. Этот механизм этического опыта как опыта познавательного, когда переживание (риск во имя ценностей) восстанавливало в людях внутреннее право пользоваться языком нравственности и позволило увидеть в символически сжатом виде, что такое коммунизм по своему существу, — не только пустил в ход небывалую общественную энергию, но и стал основой утопии «Солидарности». До сих пор некоторые из нас, кто был тогда на верфи, помнят сопутствовавшую событиям атмосферу праздника. Простые люди, скованные до тех пор не только страхом, но и языковыми барьерами, не позволявшими ясно выразить суть конфликта с коммунистами — а те использовали для усмирения протестов конкретность, неотложность, локальность, — открыли язык этических ценностей в качестве первого своего собственного языка описания публичной сцены».

Ядвигу Станишкис, выдающегося социолога и политолога, тогда, вероятно, не трогали ни живой отклик на стихи великих польских поэтов-романтиков в исполнении актеров прибывшего на верфь театра «Побережье», ни тем более десятки стихов, написанных бастующими рабочими на тот же самый романтический манер, размножавшихся в десятках экземпляров и массово распространявшихся как среди самих бастующих, так и среди тех, кто приходил к верфи выразить им свою поддержку. Меня это, разумеется, интересовало, как и тот факт, что большинство среди издававшихся в 1980-1981 гг. нескольких тысяч бюллетеней «Солидарности» по всей стране печатали — рядом с сообщениями о положении на предприятии, в регионе и во всей стране — поэзию, в том числе и, казалось бы, «трудные» стихи Станислава Баранчака или Рышарда Криницкого. Этот феномен еще ждет описания, но нет сомнения, что он вписывается в наблюдение Станишкис насчет особой чуткости всего движения к весу слова. Поэтому заслуживают внимания и раздумья автора о наследии «Солидарности»:

«Нынешнее исчезновение символического пространства, невозможность взаимопонимания с молодежью и вездесущесть бесстыдства могут быть преодолены только возвращением к тому, что в Августе было важнее всего, — к той потребности воссоздать в себе нравственную субъектность. Без этого мы перестанем быть обществом, способным к сотрудничеству, порывам воодушевления и взаимной помощи. Ложь, отсутствие стыда, смерть символов, которыми злоупотребили люди, не имеющие на них внутреннего права, потеря памяти о том, чем был коммунизм, и наглость бывших оппортунистов так же опасны, как паутина служб и их клиентов, опутывающая государство и экономику. Чтобы бороться с этой паутиной, нужна внутренняя опора и общественная энергия, исходящая, как в августе, из веры в себя и других, из возвращения надежды и смысла слов. Только тогда мы вернем себе молодежь, которая в последнее время поняла часть опыта «Солидарности», наблюдая аккумулированную энергию толпы на киевском Майдане Незалежности, энергию неорганизованную и потому опасную для власти, ибо она не дает себя покорить. Энергию, прибавим, которая неожиданно появилась вокруг символов «мы—они» и так же внезапно исчезла, столкнувшись с гущей невнятной политики. Необходимость нравственной революции в Польше требует сегодня, чтобы молодежи показали иное лицо «Солидарности» — лицо праздника открытия личностью своей собственной нравственной субъектности. Не сила масс, а это открытие составляло секрет энергии «Солидарности»».

Под конец обращусь к заметкам Яцека Жаковского «Что нам осталось от карнавала» («Политика», 2005, №35). Карнавалом стали называть время между выигранной в 1980 г. забастовкой и введенным в декабре 1981 го военным положением. Жаковский пишет:

«Мы развалили дурную систему, которую презирали. А вдобавок мы это сделали с умом. Ядвига Станишкис написала, что это была самоограничивающаяся революция. Мы это чувствовали и были этим горды. Радикалов с обеих сторон мы считали дураками или советскими агентами, которые хотят уничтожить нашу свободу. Потом это частично подтвердилось. (...)

Искусство состояло в том, чтобы шаг за шагом отталкивать, размягчать коммунистов и отобрать у них государство, которое они себе присвоили. Это удавалось. Смысл жизни тогда налился мышцами, как никогда раньше или позже. Каждое поколение в каждой нормальной стране должно иметь право на такое приключение. Если бы не тот факт, что мир этого, наверное, не выдержал бы.

Мы знали, что это опасно. Яцек Куронь говорил, что независимая от властей «Солидарность» в ПНР — как поезд, который мчится по рельсам вне всякого расписания, поэтому рано или поздно произойдет столкновение».

Столкновение, как известно, произошло, и поезд остановился на восемь лет. Жаковский пишет:

«Наши (...) дети выросли на мифе Икарова полета первой «Солидарности». К этому мифу не очень подходит мир, который они видят вокруг. Мы, поколение «Солидарности», ставили под сомнение компромисс старших с ПНР. Они, поколение Иоанна Павла II, ставят под сомнение наши компромиссы с тем, что осталось от ПНР. (...) Они опоздали на нашу революцию и теперь должны делать свою. Конечно, не все. Конечно, на этом поживятся старые интриганы. Конечно. Мы всё это знаем. Им это предстоит пережить. Различия серьезны. Иной масштаб личного риска, закон позволяет больше. Мы живем в свободной стране. Прежде чем это поколение не подросло и не начало занимать сцену, казалось, что измученные двухсотлетними боями поляки совершенно ушли в приватность. Но дух гражданского сопротивления в Польше все-таки возродился. Слава Богу. И в значительной степени — благодаря мифу «Солидарности»».

Что ж, сейчас в Польше много говорят о необходимости нравственного обновления, о надвигающейся нравственной революции, о необходимости ликвидировать Третью Речь Посполитую и заменить ее Речью Посполитой №4. Дело в том, что все эти слова раздаются скорее из уст поколения «Солидарности», чем из уст молодежи. А вышеназванное «поколение Иоанна Павла II» — это скорее благое пожелание, нежели действительность. Но — поживем, увидим.