СВЯТЫЕ РУССКОЙ ЦЕРКВИ

«Книга "Святые древней Руси" - необычайное произведение. Впервые она увидела свет в "русском Париже" в 1931 г., но лишь 60 лет спустя была издана в Москве, а теперь и в Польше, в переводе Генрика Папроцкого».

Не засушивать святых...

Федотов - русский знаток Средних веков, но такой, кому одновременно была бы близка (если б он ее знал) историософская догадка польского поэта Циприана Камиля Норвида: "Прошлое - сегодня, только чуть подальше". "Святые древней Руси" заканчиваются XVII веком. Затем наступила синодальная эпоха, когда весьма существенно изменились условия православной канонизации. Петр I после смерти Патриарха Адриана (1700) уже не позволил избрать нового Патриарха, а в 1721 г. создал Священный синод во главе с мирянином. Синод руководил церковной жизнью в России, в т.ч. канонизациями и догматическими вопросами, вплоть до 1917 года. На протяжении почти двух столетий, т.е. до восшествия на престол Николая II (1894), были канонизированы всего четверо святых, почти исключительно епископы (в частности, Димитрий Ростовский и Тихон Задонский). Федотов пишет: "С точки зрения официальной, иерархической церкви, святой епископ казался единственно достойным прославления. Отсюда и недоразумение, вкравшееся в литературный русский язык: нередко святителем называют всякого святого. Отсюда и знаменитое циническое определение святого, дававшееся острословами духовных академий: святой - это сушеный архиерей".

В СССР лишь к тысячелетию Крещения Руси была произведена первая православная канонизация. В 1988 г. РПЦ причислила к лику святых девять исторических лиц: победителя татар князя Димитрия Донского, иконописца Андрея Рублева, монаха-мыслителя Максима Грека, митрополита-писателя Макария Московского, православного старца-мыслителя Паисия Величковского, юродивую Ксению Петербуржскую, епископа-богослова Игнатия Брянчанинова и монаха-отшельника, религиозного писателя Феофана Затворника. Они весьма достойно представляют историю и богатейшие "категории святости" Руси и России с конца XIV до конца XIX века.

Среди причисленных к лику святых в 1988 г. оказалась юродивая Ксения, чему очень обрадовался бы Федотов. "Не велико, - писал он, - число святых жен в русской Церкви: Церковью канонизированы, кажется, всего двенадцать". Во главе их стоит, разумеется, св. равноапостольная княгиня Ольга, бабушка св. Владимира. Федотов упоминает еще Ефросинию Полоцкую (‡1173), Анну Кашинскую (‡1368), Ефросинию Московскую, жену Димитрия Донского (‡1407) и Юлианию Лазаревско-Муромскую (‡1604). В 1601-1602 гг., во время страшного голода, когда на Руси случалось людоедство, Юлиания открыла крестьянам свои амбары. Она была окончательно канонизирована лишь в 1903 г., когда ее имя было включено в изданный Священным Синодом "Верный месяцеслов Востока". Как и Нил Сорский, святой XV века, она считается покровительницей интеллигенции: "В ней находит свое оцерковление ее традиционное народолюбие и пафос социального служения".

Православные жертвы революции

При Горбачеве канонизировали святых, принадлежавших к дореволюционной истории, за одним исключением: в 1989 г. в лику святых был причислен Патриарх Тихон (Белавин, ‡1925). После того как СССР рухнул, появились условия для канонизации жертв большевиков. Кровавые преследования Церкви начались прямо осенью 1917-го, массовый характер приобрели в 1918-м, апогея же достигли в 1937-1938 гг. Как сообщает сегодня официальная интернет-страница Санкт-Петербургской митрополии, в 1937 г. было арестовано 136,9 тыс. лиц из рядов духовенства или связанных с Церковью, из них 85,3 тысячи были расстреляны; в 1938 г. эти цифры составляют 28,3 и 21,5 тысячи. В августе 2000 г. на Юбилейном синоде православных епископов было канонизировано свыше тысячи человек, прежде всего жертв революции. Церковь сослалась на примеры культа мучеников в первые века христианства. Среди новых святых - например, протоиереи Философ Орнатский и Иоанн Восторгов, замученные в 1918 г., митрополит Казанский Кирилл (Смирнов) и архиепископ Калужский Августин (Беляев), погибшие в 1937-м. Канонизированы также исповедники ХХ века, в частности, архиепископ Симферопольский, хирург-чудотворец Лука (Войно-Ясенецкий, ‡1961).

Споры возбудил факт канонизации царя Николая II и его семьи, расстрелянных большевиками в 1918 году. Когда в 1981 г. их признала новомучениками Русская Зарубежная Православная Церковь, возражения раздавались не только из брежневского СССР, но и из рядов эмиграции. Подчеркивалось, что казнь Николая II и членов его семьи не может быть признана "мученичеством за Христа", Однако синод РПЦ в 2000 г. нашел выход из этого лабиринта и причислил царя и царскую семью к лику святых как страстотерпцев.

Кто в русской Церкви канонизирует?

Это сложный вопрос, особенно когда он касается древнерусского прошлого. Напомним, что на Западе с XIII века причисление к лику святых стало исключительной прерогативой Папы. В русской же Церкви вплоть до эпохи Петра I мы имеем дело с куда большей "демократией", может быть даже "анархией". Федотов пишет, что в перечнях русских святых обнаруживается много противоречий, особенно если говорить о числе канонизированных. Поэтому выйдем за пределы книги и попробуем это упорядочить.

В истории русской Церкви есть, если брать хронологически, пять периодов канонизации. Первый начался в XI веке и продолжался до 1547 года. Причисляли к лику святых в основном правящие в своих епархиях архиепископы; почитание святых носило местный характер, но во многих случаях почитание того или иного святого приобретало общерусский характер. Тогда к лику святых причислили свыше 60 человек - сначала страстотерпцев Бориса и Глеба (‡1071, первые русские святые), затем равноапостольных княгиню Ольгу (канонизирована до монгольского нашествия) и князя Владимира (канонизирован после победы Александра Невского над шведами в 1240). О всех этих святых красочно рассказывает Федотов, как и о других святых этого периода - Феодосии Печерском (‡1074, канонизирован в 1118), князьях-мучениках, таких, как Михаил Черниговский (погиб в Орде в 1246), московских митрополитах XIV-XV веков.

Второй период - 1547 и 1549 гг., когда при молодом царе Иване IV на двух синодах во главе с митрополитом Макарием канонизировали 39 святых. Собирание всех русских святых совершалось во имя Третьего Рима - нового государства Московского как наследника Византии. Двадцать лет продолжалась подготовка материалов к житиям святых, от крещения Руси "в земле Российской просиявших". В 1552 г. жития были кодифицированы в Великих Четьях Минеях. Цензура поработала: из житий убирали многочисленные "регионализмы", перечившие политическим устремлениям Москвы.

Третий период продолжался полтора века - от смерти Макария (1563) до 1700 года. Канонизациями тогда занимался Синод при Патриархе Московском. Здесь у Федотова особенно интересны описания Иосифа Волоцкого и Василия Блаженного, юродивого московского. Вместе с политизацией Церкви святость начала исчезать. По расчетам Федотова, в ХVII веке было уже только 13 святых, причем 11 из них - в первой половине столетия: "В последний свой век она [Русь] горделиво утверждала себя как святую, как единственную христианскую землю. Но живая святость ее покинула". Однако православная канонизация происходила тогда не только в Москве, но и в Киеве, т.е. на тогдашней территории Речи Посполитой Обоих Народов. В 1643 г. митрополит Петр Могила канонизировал здесь 118 святых, мощи которых покоились в Киево-Печерской лавре. Только в 1762 г. Священный синод включил их в общерусский церковный календарь.

В четвертый, синодальный период (1721-1917) лишь 11 человек были причислены к лику святых, в т.ч. семь - в царствование Николая II (1895-1917). В 1903 г. Священный синод канонизировал Серафима Саровского (‡1833), а в 1913-м, на 300-летие дома Романовых, - Патриарха Московского Гермогена (‡1612).

О пятом периоде, начатом восстановлением патриаршества и продолжающемся по сей день, коротко сказано выше.

Канонизация для земли

Федотов - либерал с повышенной чувствительностью к вопросам трансцендентного. Поэтому в феноменологическом смысле вопрос "святости" обладает у него внеземным аспектом, а канонизация того или иного святого - это лишь церковный выбор. Однако этот выбор носит также исторический и человеческий характер. Ценность книги "Святые древней Руси" вытекает и из ее гуманистического аспекта: "Канонизация - не для неба, а для земли". В каждом из описываемых им святых, даже если это всего лишь представитель древнерусского "типа святости", Федотов хочет и ныне найти живые черты.

Два самых древних русских святых, Борис и Глеб, казалось бы, всего лишь лики с иконы, становятся под пером исследователя героями нашего времени. Федотов обращает внимание на то, что в Киевской Руси особо популярной была повесть о святых братьях, которая выдвигала на первый план человеческий характер их страдания. Значительно меньший интерес вызывало сочинение Нестора (XI век), где Борис и Глеб рассматривались в духе нравственно-политического толкования - как "послушные старшему брату". Для Федотова мученичество братьев-князей было "подражанием Христу", а не политическим долгом, вытекавшим из принципа первородства (послушания старшему брату). Здесь мы находим и объяснение разницы меду мучеником и страстотерпцем. Первый погибает "за веру христианскую". Второй принимает смерть "во имя Христа" и, подражая Его страданиям, проявляет смирение и повинуется судьбе. "Страстотерпцем" позднее в Московской Руси признали царевича Димитрия, убитого в Угличе сына Ивана Грозного. К этой же категории святых, как я уже сказал, причислили в 2000 г. Николая II и его семью.

Федотов не выдвигает на первый план аскезу русских святых. Ему ближе те, кто строил христианскую культуру - как в монастыре (Феодосий Печерский), так и в миру (Стефан Пермский). Занимаясь юродивыми, Федотов обращает внимание на их социальное служение и обличение неправедных властителей. Он приводит рассказ о разговоре св. Николы, юродивого псковского, с Иваном Грозным. В 1570 г., уже после резни в Новгороде, Иван пригрозил тем же Пскову: "Известная легенда прибавляет, что Никола поставил перед царем сырое мясо, несмотря на великий пост, и в ответ на отказ Иоанна - „я христианин, и в пост мяса не ем" - возразил: „А кровь христианскую пьешь?""

Если бы Федотов дожил до нашего времени, ему было бы над чем задуматься... Летом 2002 г. "православные патриоты" распространяли в России иконки "святого царя" Иоанна Грозного... Патриарх Алексий II возразил тогда: "Нельзя прославлять одновременно и убиенных, и их убийц. В противном случае пришлось бы деканонизировать святителя Филиппа, митрополита Московского, который был задушен Малютой Скуратовым по приказу Ивана Грозного".

Особого внимания в "Святых древней Руси" заслуживает большая глава, посвященная святителю Стефану Пермскому (ок. 1345-1396). Он был миссионером, посвятил свою жизнь обращению языческого племени пермяков (зыряне, коми). Образованный Стефан знал греческий язык, научился пермскому, что в сумме с русским делало его знатоком трех языков. "Явление, - как пишет Федотов, - не столь редкое в древнем Киеве, но уже совершенно исключительное на московском севере". Стефан Пермский был эллинистом, но расстался с наукой из любви к язычникам-зырянам. Он создал для них алфавит, стал создателем зырянской литературы: "Он не пожелал соединить дело крещения язычников с их обрусением. Не пожелал и идти к ним со славянской литургией, разъясняемой проповедью на народном языке. Он сделал для зырян то, что Кирилл и Мефодий - для всего славянства. Он перевел для них богослужение и св. Писание - вероятно часть его. Предварительно он должен был составить зырянскую азбуку, и немногие сохранившиеся до нас образцы древнего пермского письма показывают, что он воспользовался для него не русским и не греческим алфавитом, но, вероятнее всего, местными рунами - знаками для зарубок на дереве (...). Так вместе с Христовой верой, в стране совершено дикой зажигается очаг христианской культуры".

Сергий Радонежский (‡1392) был канонизирован в 1452 г. и по сей день остается одним из самых чтимых святых Московской Руси. Он возродил здесь монастырскую общежительность, созидавшуюся в Киевской Руси Феодосием Печерским, но уже в XII веке уничтоженную в Киеве. Сергий Радонежский жил и действовал в последний век татаро-монгольского ига, когда, по словам Федотова, на Руси воцарилось "всеобщее огрубение и одичание" как "естественное следствие" нашествия. В палестинском духе Сергий соединил задачи монашеской жизни с благотворительностью, но был далек от отвержения культуры, характерного для восточной аскезы. В то же время, что Федотов особенно подчеркивает, он был мистиком и богословом Пресвятой Троицы (большая редкость для "бедной богословием Руси"). Сергий Радонежский - в то же время и покровитель национального дела Руси: в 1380 г. он благословил войска Димитрия Донского перед Куликовской битвой.

Святые и империя

Мы видим в Федотове русского патриота, который знает, что в сознании московского народа XV-XVI вв. св. Сергий Радонежский занял достойное место рядом с Борисом и Глебом. Одновременно исследователь напоминает о митрополитах Московских, святителях Петре, Алексее и Ионе, много послуживших православию и государству. Заслуживает внимания фрагмент о Патриархе Московском и всея Руси Гермогене, уморенном голодом во время польской интервенции в 1612 г., во второй период Смутного времени.

Однако Федотов хорошо знает, что русские святые - это еще не весь русский народ. Он неустанно опровергает и тезис, согласно которому уже в первые века своего существования в Киевской Руси Церковь причисляла князей к лику святых за их национальные или политические заслуги. Этому противоречит тот факт, что среди канонизированных князей мы не найдем ни Ярослава Мудрого, ни Владимира Мономаха, "тех, кто больше всего сделал для славы России и для ее единства": "Церковь не канонизирует никакой политики - ни московской, ни новгородской, ни татарской; ни объединительной, ни удельной. Об этом часто забывают в наше время, когда ищут церковно-политических указаний в житии Александра Невского. (...) Император Петр, перенеся его мощи из Владимира в новую столицу, в годовщину Ништадтского мира, сделал его ангелом-покровителем новой империи".

Русские привыкли, как говорит Федотов, к очевидной в древнерусских летописях и "Слове о полку Игореве" общерусской национальной идее и похвале политики собирания земель. Однако в Средние века эти принципы пробивались в христианское сознание лишь с огромным трудом. Зато в нем жила "концепция малой родины": "Это отечество, эта русская земля - не государство, которого еще не существовало, - вместе с городской областью, малой родиной является в княжеских житиях предметом нежной и религиозной любви". Только московский период принес фундаментальные перемены. Федотов описывает систематическое падение святости во все более сильном и территориально все более могущественном государстве. Корни этого явления он усматривает в эпоху Ивана Грозного: "1547 - год венчания на царство Грозного - в духовной жизни России разделяет две эпохи: святую Русь от православного царства".

XXI век

Издавая свой труд в 1931 г., Федотов писал, что в лице русских святых мы не только чтим покровителей святой и грешной Руси, но одновременно ищем в них примера для собственного духовного пути. Он предвидел и то, что случилось в Европе после 1989 г., и в то же время указывал православным пути к XXI веку: "Революция, сжигающая в огне грехи России, вызвала небывалое цветение святости, святость мучеников, исповедников, духовных подвижников в миру. Но гонимое малое стало русской церкви сейчас изгнано из созидания русской жизни, из новой творимой культуры. (...) Но придет время, и русская церковь станет перед задачей нового крещения обезбоженной России. Тогда на нее ляжет ответственность и за судьбы национальной жизни".

Сегодня Федотов, несомненно, был бы горячим противником той антикатолической актуализации русских святых - например, Александра Невского и патриарха Гермогена, - проводимой националистическими группками в Российской Федерации. В своих статьях, например, "Польша и мы" [см. "Новую Польшу", 2003, №3], "Над гробом Пия XI", "Александр Невский и Карл Маркс", он всегда выступал против враждебности православного Востока по отношению к католичеству, Польше и латинской Европе. Делал же он это во имя своей утраченной родины: "Защита России" - очень точное название сборника его статей, вышедшего в Париже в 1988 году.