Выписки из культурной периодики

Мероприятия, связанные с шестой годовщиной катастрофы президентского самолета под Смоленском, прошли чрезвычайно торжественно, с должным величием и в полном государственном формате, завершившись призывом председателя «Права и справедливости» Ярослава Качинского воздвигнуть на Краковском Предместье в Варшаве два монумента: один — в память всех жертв катастрофы, второй — Леху Качинскому, который, как можно прочесть на открытой по этому случаю мемориальной доске, погиб, выполняя государственные обязанности. Новая власть создала при министерстве обороны специальную подкомиссию, имеющую целью установить-таки правду о причинах несчастного случая, а прокуратура, в свою очередь, открыла новое следствие по этому делу. Не подлежит сомнению, что произошедшее 10 апреля 2010 года представляется одной из самых важных проблем для правящей ныне в Польше команды, выражающей уверенность, что предшественники стремились, скорее, дело замять, нежели прояснить, ибо намеревались сокрыть собственную виновность.

Политике аккомпанирует искусство. Прозвучавшее к настоящему времени эхо катастрофы рассматривает Войцех Хмелевский в статье «Смоленские строки», опубликованной на страницах газеты «Жечпосполита» (№ 83/2016): «В тексте под заголовком “Поэзия в тени Смоленска” Мацей Урбановский писал о состоянии польской литературы до 10 апреля 2010 года: “<…>должен был наступить конец истории, и в дивном новом мире постсовременности предстояло заняться лишь частными обязательствами, писать занимательные стихи о стихах, сигаретах, гниющих вишенках, водке — в общем, ни о чем, что даже получило красивое и удачное название «банализм». 10 апреля 2010 года смоленская драма разрушила этот идиллический настрой. Она стала потрясением для поляков. И должна была стать потрясением для польских поэтов”. Добавим — не только поэтов. Катастрофа президентского самолета под Смоленском нашла выражение и в прозе, которая, согласно своей природе, среагировала на национальную трагедию несколько позже, но столь же весомо, открыв расширенную перспективу для поэтических голосов, — в центре ее оказалось варшавское Краковское Предместье и события, там разыгрывающиеся». А разыгрывались там сцены как возвышенные, так и гнусные, — от патриотического подъема до непотребных, вульгарных манифестаций. Преобладали, конечно же, первые, — а вот внимание масс-медиа привлекали вторые. Всему этому предшествовали катастрофические предчувствия, о которых Хмелевский пишет: «Еще до того, как разбился “Туполев”, в стране воцарилась странная атмосфера, словно предвещавшая трагедию. Необычность и двусмысленность характера времени определялись взаимной ненавистью и бескомпромиссной политической борьбой двух партий. Творческие люди ощущали это, ибо тревога и кровь присутствовали в их произведениях». О своих предчувствиях некоторые поэты вспоминали уже после трагедии: «Атмосфера перед катастрофой. Жутковатая, мрачная». Похоже, независимо от того, что произошло, несчастье было неизбежным, поскольку писатели (в конце концов, писал ведь Милош, что «поэт в Польше — барометр»), во всяком случае, наиболее проницательные, реагировали с упреждением. Потом, понятное дело, стали выразителями коллективных эмоций: «Стихи о Смоленске лета Господня 2010 написали многие поэты, в том числе выдающиеся <…>. Для многих из них катастрофа повлекла переоценку собственного творчества. Другие же просто выражали боль, испуг, потерю веры. <…> Не один читатель содрогнулся, читая стихи, написанные чаще всего высоким библейским слогом, полные картин кровавой смоленской гекатомбы. Тем более, что среди создававшейся тогда поэзии много было произведений слабых и неудачных. Это расценивалось как следствие отчаяния или минутное помрачение авторов, после чего надо взбодриться и вернуться к действительности, или просто как “стихи по случаю” <…>. Однако иной род критики последовал со стороны тех, кто, в силу политического антагонизма, в “смоленских стихах” усматривал нечто мрачное и опасное. <…> Публиковавшиеся тогда на злобу дня в интернете поэтические произведения вызывали, конечно же, психологический дискомфорт у тех, кто не сумел или не хотел окунуться в единение национального траура. Они реагировали аллергически, причем агрессивно. Пожимали плечами, крутили пальцем у виска, насмешничали».

Такое размежевание позиций наличествует, в принципе, в любой творческой среде, в том числе у кинематографистов. Как пишет Анета Козёл в статье «Проклятые актеры», опубликованной в «Политике» (№ 16/2016), разделение, хотя и существовало ранее, особенно обострилось после смоленской катастрофы: «Очередное идеологическое размежевание в актерской среде началось — либо просто проявилось с новой силой, как и во всем польском обществе, — в связи со смоленской катастрофой. И выразительно обозначилось в последовавших за ней политических кампаниях. Часть актеров, например, Даниэль Ольбрыхский, Януш Гайос или Кшиштоф Ковалевский, выступила на стороне “Гражданской платформы”, поддержав на очередных президентских выборах Бронислава Коморовского. <…> А в избирательном штабе Ярослава Качинского оказались, в частности, Ежи Зельник, Катажина Ланевская, Редбад Клинстра, Анджей Маштеляж, Эва Далковская. Вскоре — что трудно отнести к случайностям кастинга —все эти лица мы увидим в “Смоленске”, игровой киноверсии гипотезы о покушении на летящего в Катынь Леха Качинского. Трейлер уже создан, его просмотрели 2 млн зрителей, которые оставили сотни политически окрашенных комментариев к клипу». Независимо от того, какую в конечном итоге форму придадут фильму его создатели (премьера, как сообщает пресс-релиз, по техническим причинам переносится на более поздний срок), — картина на экранах рано или поздно появится. И начнется очередная дискуссия, явно не по вопросам искусства кино.

Размежевания продолжают углубляться, поскольку как политики, так и масс-медиа делают все, чтобы накал страстей не спадал. Причем все это на гораздо более обширном пространстве. И не случайно выпуск «правого» издания «В сети» № 15/2016 продается с диском под названием «В стихах и в бою» с записями песен на слова преимущественно тех поэтов, которые — как Гайцы, Тшебинский, Строинский или Крахельская — погибли во время Второй мировой войны (и, конечно же, к этому — гимн легионов Пилсудского и песня неизвестного автора «Бей большевика!»). Вся вторая страница — это реклама «патриотической одежды высшего качества», модной сегодня среди группировок молодых националистов, исповедующих культ повстанцев и послевоенных партизан-антикоммунистов, нареченных «прóклятыми солдатами». Эта молодежь, охваченная заботой «правых кругов» (возможно, лишь заигрывающих с ней), демонстрирующая, прежде всего, свою враждебность по отношению к «чужакам», «левакам» или гомосексуалистам, культивирует охранительные позиции в уверенности, что это — демонстрация патриотизма. Ей также адресуются слова опубликованной в том же номере статьи Мацея Павлицкого «Польша уверовала», содержащей тезис, что именно Польша в настоящий момент является оплотом христианской идентичности Европы, угрозу чему несут обезбожевшие общества Запада: «Так что мы снова должны встать на защиту Европы перед ордами варварской дикости. Правящий в Европе класс бюрократов и леволиберальных фанатиков видит в христианстве одно из трех — наряду с семьей и национальным государством — препятствий для установления политкорректного тоталитаризма. А наши модники, затесанные под фасон просвещенности, аплодируют. Те самые, кто сетовал, что польский, «народный» католицизм — поверхностный, что он хуже западного, зрелого христианства, которое постигло суть религии и человека. Что же: западное христианство «дозрело», упало и лежит. Через 1050 лет роли поменялись. Польский католицизм стоит перед громадной задачей. Он должен вместе с несколькими союзниками вывести одряхлевшую Европу из тупика, в который она сама забрела. Тупика, в который с горячечной одержимостью устремилась. Наш народ как лава…* Его внутренний пламень — почти всегда на протяжении истории и в сердцах поколений и поколений поляков — комплекс моральных императивов, выросших из христианства». Оказывается, нас ждет роль «богоносцев».

Но есть и другая сторона конфликта. О ней пишет Роман Павловский в статье «Мария Пешек стреляет музыкой» на страницах «Газеты выборчей» (№ 84/2016). Комментируя последний — названный «Винтовка» — альбом певицы, автор пишет: «Мария Пешек своим новым диском возвращается к истокам рока, который в Польше в течение последних двух десятилетий утратил многое из своего мятежного характера и бескомпромиссности, направил бунт по нужным руслам и сражается не за умы и сердца своих слушателей, а за их кошельки и банковские счета. Пешек поет об отце, в одиночку воспитывающем ребенка, ищущем себе по объявлению партнершу. О двух лесбиянках из маленького городка («ах, красотки, да вот лесби»), которые покончили с собой — догадайтесь почему. О пареньке с зелеными глазами, который пошел на войну и вернулся в «мешке для смерти». Наконец, поет о некоей стране в Центральной Европе, где можно все: «Можно травить словами / Можно травить молитвой / Сортировать людей / Резать крестом, как бритвой». Это не конъюнктура, как утверждают некоторые, а последовательная творческая позиция. Предыдущий диск «Иисус Мария Пешек» целил в фундамент политической системы, которую ныне строит новая власть, — национально-католическую идеологию. Пешек выступала против принудительности рождения детей и обязательности материнства. Показывала историческую политику как шантаж, с помощью которого правые хотят из граждан вновь сделать солдат, причем сразу проклятых. Наконец, признавалась, что не верит в Бога, пела: «Бог не мой пастырь». Тогда на певицу лавиной обрушились интернет-тролли, чьи угрозы Пешек сегодня цитирует в “Modern Holocaust”: “Сегодня, сегодня ко мне в интернете / Я тебя прикончу, утоплю в клозете / Левацкая падаль / Лесбиянка, вонючка / С головой не в порядке / Доберусь до тебя, сучка”. Оказалось, что поющая женщина, которая не стремится быть матерью, не верит в Бога и не собирается погибнуть за родину, не имеет права на жизнь в своей стране».

Можно из этого умозаключить, что, с точки зрения защитников христианской идентичности Европы, Мария Пешек уже для дела потеряна. Перед лицом отмечаемого 1050-летия крещения Польши для наших богоносцев чрезвычайно драматическим оказывается известие, что певица представляет, в общем-то, немалочисленную в стране массу охваченных «леволиберальной» чумой граждан, приверженных законам либерального правового государства, где соблюдаются установленные принципы и процедуры. Причем эти граждане вовсе не обязательно, как это пытаются внушить, относятся к «левым» (в смысле XIX века), а тем более к «левакам». И вот о чем на самом деле идет спор в Польше: представляют ли закон и процедуры права высшую ценность или их можно приспосабливать к сиюминутному лозунгу «блага народа» и самоуправно определяемыми «государственным интересам», которые навязываются некими доминирующими в данный момент политическими группами и по определению не подлежат обсуждению. И почему должно происходить так, что «левыми» оказываются не по собственному выбору, а по чьей-то указке? Пока что в декларациях, призывающих порвать связи Польши с «закатной» Европой, слышится эхо строк Блока: «Мы широко по дебрям и лесам / Перед Европою пригожей / Расступимся! Мы обернемся к вам / Своею азиатской рожей!»