АННА ДЫМНАЯ: «НЕСМОТРЯ НИ НА ЧТО»

Во время купания две девушки хохотали и дурачились. Я подумала: «Вот дуры, чему они так радуются?» Когда они вышли из бассейна на бортик, то я увидела, что у одной из них нет обеих ног, а у второй — одной. Вот тогда-то Бог меня и вразумил, по-другому не скажешь.

— До 1989 г. инвалиды были в Польше практически невидимыми.

— В счастливой социалистической стране не могло быть инвалидов. В 1973 г. я испытала шок, когда, будучи молодой актрисой, поехала в Лондон с «Ноябрьской ночью» 1. Я подумала: «Вот несчастный народ, сколько здесь инвалидов, а у нас все здоровые».

Когда много лет спустя я проводила отпуск в Дембках с маленьким сыном, я наблюдала на пляже за семьей, в которой был мальчик с детским церебральным параличом. Но это сейчас я знаю, а тогда я еще не отличала ДЦП от синдрома Дауна. Родители все время смеялись вместе с мальчиком, а до меня не доходило, как это возможно, чтобы настолько больной человек мог так радоваться.

— Родители рассказывали вам об инвалидах?

— В общем-то, нет, в нашей семье их не было. Впервые я столкнулась с беспомощностью, когда заболел дедушка. Несколько месяцев он не вставал с постели, а я, пятнадцатилетняя, мыла и переворачивала его, мне только было немного неловко. В 1996 г. у моей мамы была мозговая эмболия. В течение полугода она была полностью парализована, не говорила. Со мной она объяснялась, моргая глазами: раз — означало «да», два раза — «нет». Так мы разговаривали обо всём.

Помню, тогда у меня появился рыжий котенок, Чача. Я говорила маме, что пронесу его в больницу, когда никого не будет.

— Это ее радовало?

— У нее лились слезы, и в то же время она смеялась. Врач мне объяснил: при повреждении мозгового ствола человек реагирует очень эмоционально, но эти реакции смешиваются.

Тогда я много читала ей вслух: «Винни-Пуха», стихи Яна Твардовского, беседы с Папой. Кароль Войтыла конфирмовал меня в костеле Миссионеров, мама тоже познакомилась с ним. Каждый день после спектаклей я приходила к ней — делала массаж, маникюр, руки у нее были ухожены как никогда. И еще я ее причесывала, ей это очень нравилось. Ритуал еще с детства: в воскресенье после обеда мы сидели около приемника, слушали передачу, мама пила кофе, а я тем временем расчесывала ей волосы.

Потом мама вдруг похорошела — морщины у нее разгладились, пролежни зажили. Она умерла во сне — молодой и улыбающейся.

— Кончились ее страдания.

— Вся моя нынешняя деятельность — это благодаря ей. Она была бухгалтером, но ей бы работать врачом или медсестрой. Она привлекала людей, с ней им было хорошо. Добрый человек. Она не говорила, что нужно помогать другим, а просто: «Знаешь, Малгося, — так меня называли дома, — если тебе хочется кричать, петь — пожалуйста, но только проверь сначала, не спит ли Юречек». Юречек — это мой младший брат. Не поучая, она учила главному: не забывай о других, ты не одна. И помогай в самых простых делах. Если у помойки лежал пьяный, мама не делала «фи», а заботливо спрашивала: «Что-то случилось, вам не холодно, вам что-нибудь нужно?» Учение не пропало даром.

Уже взрослой женщиной я как-то шла по улице вместе с моим мужем Веславом2, и парень перед нами неожиданно рухнул, ударившись головой о бордюр. Я наклоняюсь, хочу ему помочь, а он, совершенно пьяный, начинает меня душить, обзывая последними словами. Дымный только сказал: «Аня, ты поосторожней с этой своей помощью, а то однажды кто-нибудь тебя за это задушит».

— То есть уже с детства у вас были четкие жизненные ориентиры?

— Такое детство — это капитал. Сейчас, если мне тяжело, я всегда обращаюсь к нему. Это помогает. Отец — болезненно честный, антикоммунист, за что народная власть отравляла ему жизнь. Золотые руки: он даже смастерил маме духовку, которая, правда, била током и странно нагревалась, но печь можно было. В доме не жаловались, что чего-то не хватает, а ведь жили бедно. Мы сами ухитрялись многое сделать, елочные игрушки начинали клеить еще в октябре, до самого декабря по дому валялся цветной картон и папиросная бумага. Теперь мы с друзьями и родными тоже лепим к Рождеству вертепы и фигурки из соленого теста.

— Вы даже трудоустраиваете подопечных в своем фонде, как Януша Свитая.

— Однажды меня замучили звонками журналисты. Говорят, что полностью парализованный мужчина двадцати с чем-то лет просит об эвтаназии, и спрашивают мое мнение. Тогда у меня была генеральная репетиция «Орестеи», и я попросила их оставить меня в покое. Но, вернувшись домой, включаю я телевизор и в новостях вижу парня, которого, оказывается, знаю. Он как-то обращался в фонд за помощью, и мы купили ему насос для откачивания мокроты и противопролежневый матрац.

Когда я сообразила, что это Януш просит права прекратить поддерживающую терапию, я тут же позвонила ему и отругала на чем свет стоит. «От безделья маешься, — кричу, — может, тебе делом заняться?» А потом думаю: «Господи, что я ему такое говорю».

Ведь на самом-то деле, прося об эвтаназии, Януш умолял о жизни. Он ощущал себя балластом для окружающих, хотя у него фантастические родители, которые о нем заботятся. Но Януш представлял себе, что произойдет, когда они умрут и он окажется в доме социальной опеки, или, как он говорил, «в комнате с закрашенными окнами», где все будут ждать его смерти. А это парень, у которого внутри бурлит энергия, как лава внутри вулкана. Итак, Януша взяли на работу в фонд на полставки, довольно комично выглядел обязательный противопожарный инструктаж. Я говорю: «Если загорится, то отлей». А Януш в ответ: «Не могу, у меня ж катетер». Шутки глупые, но примерно в таком духе проходили наши разговоры.

Януш много раз пытался сдать экзамены на аттестат зрелости, но всякий раз заваливал математику. Он оправдывался тем, что, пока по геометрии объяснит, куда должна вести линия, время экзамена закончится; из-за респиратора Януш говорит очень медленно. Я даже думала попросить министра образования, чтобы ему простили эту «матику», она же не была обязательной. Но Януш уперся и в этом году сдал. Сейчас он приступает к занятиям на факультете психологии.

— Какой он работник?

— Фантастический. Ему доверяют, он непринужденно устанавливает контакт с людьми, подкошенными болезнью. Со мной больные сохраняют дистанцию — мол, актриса, понятное дело, вечная красота, молодость и никаких болезней, что такая баба может знать о жизни. Я ведь иногда слышу о себе: моралистка, изображает Матерь Божью.

Я познакомилась со многими людьми, подобными Янушу. Дружу с Пшемеком, который тоже когда-то просил эвтаназии. Красивый молодой мужчина: блондин с голубыми глазами.

— Парализованный ниже пояса после автомобильной аварии.

— У него появлялись невыносимые пролежни, он просто гнил, его уже не хотели лечить ни в какой больнице. Я позвонила по вопросу о Пшемеке врачу, которая его вела. «О чем вы? — удивилась она. — Ведь он уже никогда не сможет пошевелить ногами». А я говорю: «Но он страдает». Врач: «Его место в доме опеки, мы ничем не поможем». Тогда я позвонила знакомому доктору, который направил его в ожоговую клинику, где Пшемека подлечили, мужик взял себя в руки и теперь на коляске ездит по всей Польше, а в последнее время даже по Ирландии. Он показывает, что инвалиды могут пробудить в себе необыкновенные силы и радость жизни, которые дремлют в каждом человеке. Пшемек теперь силач, он не сдается, недавно даже начал работать в хосписе, поддерживает умирающих.

— В возрасте 27 лет вы тоже попали в автомобильную аварию в Венгрии, по пути на съемки фильма Миклоша Янчо. Врачи говорили, что вы уже не будете ходить.

— Перед этим несчастным случаем я регулярно, раз в три месяца, переживала трагические события: сначала сгорел мой дом, потом умер муж. От отчаяния меня спасало актерство: я была запрограммирована на то, чтобы каждый вечер играть спектакль. Я работала, как машина, считала, что вот сейчас всё само собой закончится. А в этой аварии я потеряла память, не имела понятия, кто я, замужем я или, может, девица. На секунду я приходила в сознание, например, когда мне пришивали палец, и это была страшная боль. Я радовалась, что существую, и снова уплывала. Но когда я уже очнулась по-настоящему, то чувствовала огромную радость. От жизни. А потом меня навестила Эля Каркошка из театра — тогда начала возвращаться память.

— А что с радостью?

— Она уже никогда меня не покидала. Я уяснила для себя, что человек обязан жить и бороться за каждое мгновение. Тогда я так это не называла, но уже чувствовала. После той аварии я долго восстанавливалась — оказалось, что у меня еще и перелом таза, которого никто не заметил. Меня направили в реабилитационную клинику в Буско-Здруй. Подавленная, мучаясь от боли, я как-то делала упражнения в группе пациентов в тамошнем бассейне, и вижу, как две девушки хохочут и дурачатся в воде. Я с ненавистью посмотрела на них и подумала: «Вот дуры, чему они так радуются?» А когда они вышли из бассейна на бортик, то я увидела, что у одной из них нет обеих ног, а у второй — одной. Я пришла в себя, думала, сгорю от стыда сама перед собой. Вот тогда-то Бог меня и вразумил, по-другому не скажешь. Дал мне знак, чтобы не жаловалась, а увидела, как много мне дано, и радовалась этому.

Потом я уже никогда не болтала таких глупостей, хотя порой было тяжело. После операций, то на лодыжке, то на плече, во время упражнений вместе с другими в реабилитационных залах, когда услышу, как кто-то стонет, или самой охота захныкать, то декламирую лозунг Дымного: «Боль — фигня, главное — сознание».

— То есть это была задача, которую вам поставила судьба.

— Актерам приходится играть самые разные роли. При коммуне мне приходило множество писем. Писали люди, измотанные проблемами, о которых они не могли говорить вслух, боясь всего — чиновников, властей, самих себя. А так как в фильмах мои персонажи отличались добротой — Марыся Вильчур, Бася Радзивилл, Аня Павлячка3 — люди проникались ко мне доверием. Однако истории из этих писем давали мне понять, что жизнь не такая веселая штука, как мне казалось.

Хуже всего были письма без обратного адреса. Однажды пришло письмо от мужчины, у которого умерла жена. Он один воспитывал пятерых детей. Денег у него не было, никто ему не помогал, дети ходили в школу по очереди, потому что не хватало обуви, так что они на смену носили одну пару. Этот мужчина продал из дому всё, оставил только телевизор, так как, писал он, когда показывают фильмы со мной, им всем становится лучше.

— После 1989 г. вам по-прежнему писали?

— Еще как! Ведь тот человек еще боялся, что кому-то может не понравиться его обида на весь мир. А когда коммуна рухнула, то из писем полился океан нищеты и одиночества. Со временем я научилась читать эти письма, потому что писали и обычные обманщики. Одна женщина жалуется, что у нее нет денег на лекарства, и ее спасут 100 злотых. Ну, послала я эти 100 зл., а через две недели эта дама уже пишет, что хочет тысячу, на шубку ей нужно. Или пан Францишек писал из тюрьмы: «Сестра Анна Дымная из Старого театра, обращаюсь к тебе за помощью для меня, бедного человека...» Красивые слова, мелкий почерк, а речь-то шла о том, чтобы прислать «тетрадь в клетки, грелку, ветчинки в баночки, трусы три штуки, чай грузинский» — так этот господин писал. В начале письма вывел такими большими буквами, что у него язвенная болезнь. А в конце приписал карандашом, как бы шепотом, что просит еще «кольцо колбасы или два».

Я понятия не имела, за что и какой срок он сидит, но собрала посылку с помощью коллег из театра. Я еще думала, какой прекрасный пример подам своему пятилетнему сыну: людям надо помогать делом, а не болтовней. Отправила я эту посылку. Сначала пришло письмо с благодарностью, прекрасное, написанное библейским языком, обклеенное изображениями святых, и с многообещающей фразой: «На свободе я вас найду». А потом стали приходить письма со всей Польши, заключенные ведь слали друг другу малявы, и пошла весть, что в Старом театре есть такая сестра Анна, которая посылки шлет.

— Пан Францишек еще объявлялся?

— Совсем недавно. «Я снова в тюрьме», — так начиналось письмо. Но после отправки этих посылок началась эпоха благотворительных балов для всех, кому требуется помощь. На балах я ходила с коробкой, собирала деньги, какой-то пьяный тип шлепнул меня по заднице: «Анечка, блин, держи еще сотенку». Я это искренне ненавидела, в какой-то момент просто чувствовала себя затравленной, ведь не откажешь: сбор на благородные цели. Но уже тогда я видела, что есть люди, которые помогают умно, что можно основать фонд. Но я не лидер по характеру и никогда не думала об этом.

— Еще какой лидер!

— Нет, нет! Сейчас я учусь, но всегда предпочитала стоять потихоньку сбоку и говорить шепотом. У меня работает 40 человек, и я вижу, как это трудно: руководить ими так, чтобы они были счастливыми, чтобы поддерживать их увлеченность и хорошо использовать их потенциал. Однако, еще до появления фонда, в конце 90 х, мне просто с неба свалился о. Тадеуш Исакович-Залеский, чьи мама с сестрой жили подо мной на ул. Зыбликевича. Тадек где-то написал в воспоминаниях, что я им несколько раз заливала квартиру. И вот однажды кто-то меня попросил приехать в Радвановицы (где свящ. Залеский руководил центром для своих подопечных) и посидеть в жюри театрально-музыкального конкурса с участием инвалидов. Я боялась, но не могла отказать, потому что это был понедельник, и все знали, что в этот день театры не работают, а значит, у меня выходной.

— Чего вы боялись?

— Того, что будет, когда я окажусь перед инвалидами. Пойму ли я их? Как с ними говорить, чтобы они меня поняли? Ведь мы, актеры, народ избалованный. Обычные люди знают о нас больше, чем мы сами о себе. Но я поехала. И оказалась на другой планете. Десятки странных людей подбегали ко мне, обнимали, читали стихи, пели песни, целовали, называли мамой.

— А что с конкурсом?

— Он перевернул мои тогдашние представления об искусстве. Я увидела выступления людей, которые часто не способны были говорить, петь, но на сцене отдавали себя целиком, радостно и по-настоящему. Я увидела красоту и истину совсем в другом измерении. Я уже не замечала их инвалидности. Мне тогда хотелось дать призы всем: я и думать не могла о том, что должна кого-то выделить. Так что я учреждала собственные призы, вынимая из сумочки бижутерию, духи и авторучки.

— И что было дальше?

— Я вернулась домой без сил и благодарила Бога за то, что родила здорового ребенка. В то же время я сознавала, что произошло нечто важное, что не дает мне покоя, к чему я возвращаюсь мыслями. И я стала приезжать в Радвановицы, то покататься на велосипеде, то на церковную службу. Потом я начала помогать подопечным в постановке спектаклей. Через какое-то время ксендз Залеский наградил меня медалью святого Брата Альберта4. Он дал мне ее ни за что. Мне было ужасно стыдно — я посвятила инвалидам всего несколько десятков часов, а вместе со мной медаль получали те, кто отдавал им всю свою жизнь и имущество. Вот я и решила действительно заработать эту медаль. При поддержке мужа я организовала в Театре им. Словацкого фестиваль «Альбертиана», на котором представлены лучшие любительские театральные коллективы людей с интеллектуальной инвалидностью.

— Это было в 2001 г., а фонд «Несмотря ни на что» вы основали через два года.

— Фонд я основала, потому что подружилась с инвалидами из приюта в Радвановицах и мне приходилось их спасать, так как некоторые из них утратили право пользования лечебными мастерскими Фонда Брата Альберта, получавшими дотации от государства. Я не могла смотреть на то, как по воле судьбы их жизнь теряет смысл. Это очень впечатлительные, искренние, беззащитные люди. Они напомнили мне о том, что важнее всего в жизни. И дали мне много пищи для размышлений о нас, «нормальных» людях.

Я думала: почему я с такой радостью езжу к ним? И поняла, что с ними я отдыхаю от притворства, уверток, стремления понравиться, приспособиться. Нормально как раз здесь.

— На самом деле? Вы не идеализируете?

— Инвалиды — они другие, они самим своим существованием показывают: неважно, стара ты или молода, богата или бедна, худа или толста, главное, что ты есть, что ты близко. Контакт с ними — это такая обыкновенная проверка на человечность. Если ты любишь их, они будут любить тебя, это просто.

По случаю 10-летия фонда мы открываем в Радвановицах «Долину Солнца» — центр, где будут работать мастерские арт-терапии. Сейчас мы работаем над спектаклем для торжественного открытия «Франек из долины Солнца». Мои актеры безумно дисциплинированны — в любую погоду готовы к работе. Перед началом репетиции обязательно нужно пообниматься, пожать друг другу руки, затем мы все вместе кричим: «Гип-гип ура!!!», и за работу. Через часок перерыв на булочку, потом снова работа. И дело движется.

— Всегда всё так безоблачно?

— Чтобы руководить фондом и помогать людям, недостаточно иметь доброе сердце, хотя с добрых импульсов всё и начинается — нужен тяжкий труд, знания и умение. Поэтому у меня работают профессионалы — терапевты, психологи. Мне необходима безупречная бухгалтерия: мы же ворочаем общественными миллионами, у нас без конца проверки, ни один злотый нельзя потратить неправильно. Ну и эти дебри законов и правил, которые постоянно меняются.

Когда я строила «Долину Солнца», то планировала, что мы будем продавать поделки моих подопечных, созданные в терапевтических мастерских. Эти деньги я могла бы использовать как часть средств на содержание центра. Но вступили в действие новые правила, и так как я построила «Долину Солнца» на средства «с одного процента»5, то есть на государственные деньги, то мне нельзя здесь ничего производить и продавать. А ведь это только помогло бы государству, которое на самом деле должно содержать эти мастерские.

— Вам понятно, как видят мир инвалиды?

— Когда-то в свою программу «Давайте встретимся» я пригласила Лукаша, молодого человека с синдромом Дауна. Я говорила с ним о том, как он видит мир, и в какой-то момент мне пришла в голову идея поменяться ролями, чтобы он провел интервью со мной. Ну он и начал меня спрашивать. Своими вопросами он быстро загнал меня в угол. Они были и просты, и очень неудобны. Он спрашивал: «А ты его любишь?» — и показывал на кого-то пальцем. Я ему говорю, что не могу отвечать на такие интимные вопросы. А Лукаш: «А почему? Ведь ты меня спрашиваешь о том же самом». Или как-то на репетиции один подопечный говорит мне: «Аня, ты сегодня некрасивая, у тебя такие под глазами синяки!» Я на это: «Так нельзя говорить женщине, мне неприятно». А он: «Но я же тебя люблю, а синяки у тебя некрасивые, потому что ты, наверное, не спала». Знаете, как это важно, что кто-то нас любит и с синяками.

— Это самое главное.

— Недавно у меня был разговор с одним из моих пожилых подопечных, который зовет меня мамой. Спрашиваю: «Сколько тебе лет?» — «67». — «Так я младше тебя на пять лет, мне 62. Я не могу быть твоей мамой». Он так страшно расстроился, слезы на глазах. «Тогда кто ты мне?» — спрашивает. «Сестра», — отвечаю я. «Да, хорошо, мама», — говорит он.

Ну и я по-прежнему для него мама, впрочем, не только для него. Чудесно иметь столько любимых детей.

Анна Дымная — актриса. Основатель и председатель фонда «Несмотря ни на что», который сейчас отмечает свое 10 летие. Автор идеи Всепольского конкурса театрально-музыкального творчества инвалидов «Альбертиана» и Фестиваля заколдованной песни им. Марека Грехуты для инвалидов с вокальными способностями.

Примечания переводчика:

1 «Ноябрьская ночь» — спектакль краковского Старого театра им. Хелены Моджеевской по пьесе Станислава Выспянского.

2 Веслав Дымный (1936-1978) — художник, актер, киносценарист, поэт, прозаик и сатирик.

3 Марыся Вильчур — героиня фильма Ежи Гофмана «Знахарь». Барбара Радзивилл — знаменитая литовская красавица, жена польского короля Сигизмунда II Августа. Ее роль сыграла Анна Дымная в сериале Януша Маевского «Королева Бона». Аня Павлячка — героиня фильма «Крутых здесь нет» режиссера Сильвестера Хенчинского.

4 Святой Брат Альберт — в миру Адам Хмелёвский (1845-1916), польский монах-францисканец, основатель католических конгрегаций альбертинцев и альбертинок, живописец, участник восстания 1863-1864 г.г. Самоотверженно помогал неимущим и бездомным. Причислен к лику святых Папой Иоанном Павлом II (1989).

5 Согласно польскому законодательству, граждане могут перечислять 1% подоходного налога неправи-тельственным организациям, занятым общественной деятельностью, в том числе помощью инвалидам.