СЕРГЕЙ КУЛАКОВСКИЙ - ПОПУЛЯРИЗАТОР ПОЛЬСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ СРЕДИ РУССКОЙ ЭМИГРАЦИИ

1937 г. Польская Академия литературы, созданная распоряжением совета министров от 29 сентября 1933 г. и включавшая самых видных, в основном старшего поколения, писателей и литературоведов, подала министру религиозных исповеданий и общественного просвещения предложение наградить Сергея (по-польски Сергиуша) Кулаковского "Серебряными академическими лаврами". Эту награду, учрежденную в 1934 г., давали за выдающееся литературное творчество, опеку над польской словесностью, издательскую работу, за распространение любви к польской литературе, воспитание читателей и вообще за содействие интересу к польскому литературному творчеству. Ее получали писатели, ученые, переводчики, библиотекари, публицисты, издатели, книготорговцы, государственные чиновники, общественные деятели, граждане Польши и других стран.

В списке награжденных, помещенном в "Ежегоднике Польской Академии литературы. 1937-1938", говорится: "Господин министр РИиОП распоряжением от 4 ноября 1937 г. по предложению Польской Академии литературы наградил (...) „Серебряными академическими лаврами" (...)

8. За распространение любви к польской литературе за границей:

(...) Кулаковского Сергиуша, унив[ерситетского] доц[ента], лектора".

В этой группе награду давали обычно дипломатам, университетским профессорам, переводчикам. Живший в Польше с 1925 г. Сергей Юлианович Кулаковский с 1926-го был доцентом Польского свободного народного университета в Варшаве, читал лекции по русскому языку (а с 1928 г. и по литературе) в Варшавском университете и нескольких других высших учебных заведениях.

Его биография характерна для беженцев из России - поляков или людей, ощущавших связь с Польшей и польской культурой. Воспитанные зачастую в среде двух культур, польской и русской, и двух вероисповеданий, католического и православного, в Польше они становились польскими или русскими писателями, участвовали в русской (эмигрантской) и польской литературной жизни, писали на одном языке или на обоих. Жизненный путь Сергея Кулаковского был подобен пути Георгия (Ежи) Клингера, Льва (Леона) Гомолицкого, а в некоторой степени и русского прозаика Антона Домбровского, потомка повстанца 1863 г.; филолога-классика Фаддея Зелинского - так (а не польским именем Тадеуш) он подписывал свои статьи в русской прессе, выходившей в Польше в межвоенное двадцатилетие; Михаила (Михала) Хороманского, переводчика польской поэзии на русский язык.

До того как Сергей Кулаковский, сын профессора Киевского университета св. Владимира, прибыл в Польшу, у него уже была за плечами учеба в области славянской филологии в Киевском и Петербургском университетах, изучение медиевистики в Лейпциге и Париже, работа на кафедре древнерусской литературы в Киеве; он был доцентом в Москве, печатал первые литературные и публицистические опыты по-русски, одну научную работу напечатал по-французски. С самого приезда в Польшу он принимал активное участие в польской литературной и научной жизни.

В работах о нем и биографических заметках прежде всего перечисляют его работы по русской литературе, в том числе обзорный труд "Пятьдесят лет русской литературы (1884-1934)", готовившиеся монографии о творчестве Льва Толстого и Николая Лескова, напечатанные научные труды и статьи о русской литературе и ее восприятии в Польше; упоминают и о его сотрудничестве со многими польскими журналами и русской прессой, выходившей в Польше; пишут о его участии в I и II Съездах славистов (Прага, 1929; Варшава, 1934), в Съезде прибалтийских археологов (Рига, 1930); о лекциях, которые он читал в странах Прибалтики, а в Польше - об участии в Съезде в честь Яна Кохановского и о докладах, читанных на заседаниях научных обществ.

Францишек Селицкий, Рышард Лужный и другие авторы публикаций о польской русистике, в том числе о С.Кулаковском, справедливо сосредотачивают внимание на его достижениях и месте в этой науке. В меньшей степени предметом исследований становится его участие в польской литературной жизни и роль в популяризации польской литературы за границей, особенно среди русской эмиграции - это мы и избрали темой настоящей статьи.

Тадеуш Хростелевский, автор статьи в "Польском биографическом словаре", пишет, что С.Кулаковский опубликовал свыше 200 статей и научных работ на темы из области русистики, полонистики, литературы стран Прибалтики. Он печатался во многих журналах, активно сотрудничал с еженедельником "Вядомости литерацке" и еще активней - с журналом "Камена", о чем свидетельствует сохранившаяся переписка с главным редактором Казимежем Яворским.

В 1929 г. в Праге проходил I Съезд славистов. Из польских литературоведов активное участие в нем приняли, в частности, Мариан Шийковский (член президиума съезда), Ян Быстронь, Юзеф Голомбек и Сергей Кулаковский. На второй день съезда (7 октября), как следует из программы, помещенной в пражском журнале "Slavia", на заседании секции истории литературы С.Кулаковский прочитал доклад "Современные русские поэты" (на русском языке). В 1931 г. комитет пражского съезда издал отдельным оттиском доклад С.Кулаковского "О романтизме в современной польской поэзии" (тоже по-русски). На экземпляре, сохранившемся в Главной библиотеке Варшавского университета - автограф: "Глубокоуважаемому, любимому профессору Станиславу Шоберу в память о I Съезде славистов - искренне преданный С.Кулаковский".

Статью о польской поэзии Кулаковский начинает характеристикой "Молодой Польши": "Польская поэзия наших дней глубоко коренится в эпохе „Молодой Польши"". "Молодая Польша", по мнению Кулаковского, была по сути романтическим течением, для которого родная земля был источником силы. "Поэты не были „народниками", они не шли к земле с „верхов"; они сами происходили из основных слоев населения и стремились обновить литературную речь путем приближения к народной". Кулаковский говорит о творчестве Яна Каспровича, Станислава Пшибышевского, Станислава Реймонта, Стефана Жеромского, Леопольда Стаффа, подчеркивая, что они продолжали романтический этос и мессианизм эпохи Мицкевича, Словацкого и Красинского, но испытывали dolor ingens ante lucem (благородную скорбь перед рассветом).

Из поэтов этого периода подробнее всего он описал творчество Казимежа Пшервы-Тетмайера, Яна Каспровича и Тадеуша Мицинского.

Работа Кулаковского содержит обзор группировок, течений, тенденций, творческих личностей в современной литературе: скамандритов и поэтов, связанных с этой группой (Юлиана Тувима, Казимежа Вежинского, Ярослава Ивашкевича, Антония Слонимского), других поэтов, в том числе Станислава Балинского, Казимеры Иллакович, Марии Павликовской-Ясножевской, поэтов группы "Чартак", среди них Эмиля Зегадловича и Эдварда Козиковского, а также поэтов, которых он называет "новаторами", включая в их число футуристов, краковский авангард, "революционно-общественную" группу (в первую очередь Владислава Броневского) и поэтов "Квадриги", с которой он сам был связан. В программах и творчестве отдельных поэтов он ищет следы традиций эпох романтизма и неоромантизма, даже когда говорит о поэтах "Квадриги", которые, нападая на скамандритов за их символизм и романтизм, сами, по мнению Кулаковского, писали стихи, переполненные романтическими настроениями.

Кулаковский был компаративистом и, когда писал о литературе "Молодой Польши" и межвоенного двадцатилетия, обращался к русской литературе. Но делал он это еще и потому, что имел в виду русского читателя, которого путем сравнения обеих литератур и явлений литературной жизни хотел лучше ознакомить с польской литературой. "Химеру" он сопоставляет с "Весами" и "Аполлоном"; говоря о творчестве Юлиана Тувима, не только писал о нем как о замечательном переводчике русской поэзии, но и называл "алхимиком", "магом стиха", сравнивая с Брюсовым, а сопоставляя с Бальмонтом - "волшебником музыки слова". Кулаковский высоко ценил поэзию Марии Павликовской-Ясножевской и Казимеры Иллакович - об этой последней он написал, что она "с чисто лермонтовской иронией, замкнутая в себе, с гордостью смотрит на мир", а в ее поэзии немало признаков романтической эпохи. В "Слове о Якубе Шеле" Бруно Ясенского он усматривал влияние есенинского "Пугачева". Говоря о Влодзимеже Слободнике из группы "Квадрига", Кулаковский вновь вспомнил Лермонтова, находя у поэта воистину лермонтовскую тоску и отчуждение - только в связи с землей, родной Мазовией, Слободник, по словам Кулаковского, находит утешение.

В 1929 г. в берлинском издательстве "Петрополис", существовавшем в 1922-1938 гг. и публиковавшим эмигрантскую литературу, вышла книга "Современные польские поэты. В очерках Сергея Кулаковского и в переводах Михаила Хороманского". Кулаковский сохранил то же, что в предшествующей публикации, деление на периоды, поэтические школы и группы. Книга включает разделы: "Молодая Польша", "Скамандр", "Вне группировок", "Чартак", "Футуристы и новаторы", "Революционно-общественная группа", "Квадрига".

В книге 248 страниц, она содержит обзор творчества 45 поэтов (41 современного и четверых - периода "Молодой Польши") от Яна Каспровича до Влодзимежа Слободника и переводы стихов (тоже сорока с лишним поэтов). Кулаковский напечатал здесь очерки о "Молодой Польше" и об отдельных поэтических группах. Некоторые очерки о поэтах довольно обширны (4-6 страниц) - о Я.Каспровиче, Т.Мицинском, К.Вежинском, А.Слонимском, Ю.Тувиме, К.Иллакович, М.Павликовской-Ясножевской; другие - покороче (1-2 страницы), а иногда информация о поэте составляет несколько строк в очерке о данной группе или поэтическом поколении.

Очерки носят откровенно информационный характер (хотя иногда автор отступает от этого принципа) в согласии с принципами, сформулированными в предисловии: "Русский читатель почти совсем незнаком с современной польской литературой. Вот почему мною была задумана информационная книга о современных польских поэтах". Объясняя содержание книги, он говорит, что она посвящена поэтам после 1918 г., а из поэтов предыдущей эпохи учтены лишь те, что связаны с современной поэзией. Во вступлении Кулаковский предупреждает, что переводчик отбирал стихотворения независимо от содержания его очерков. Он отмечает также, что столкнулся с немалыми трудностями, так как до конца 1920-х, кроме давно уже написанной работы Яна Ляма, не появилось ни одной работы, охватывающей современную польскую литературу в целом, в связи с чем ему пришлось проводить исследования, собирать материал, находить сведения у самих авторов. Помощь в этом ему оказывали главный редактор "Вядомостей литерацких" Мечислав Грыдзевский, издатель Якуб Морткович и Мариан Штайсберг.

Как и в предыдущих работах, Кулаковский, желая ознакомить русского читателя с польской литературой, обращался к российскому периоду жизни ряда поэтов (Вежинского, Лесьмяна, Иллакович), писал о контактах польских поэтов с русскими (например, Каспровича и Бальмонта); говоря о творчестве отдельных поэтов, доискивался разнообразных художественных связей, сходной тематики, мотивов, черт поэтики и т.п. Так, он соотносил стихи Каспровича с Тютчевым, Мицинского - с Врубелем, Скрябиным и Пастернаком, Стаффа - с Брюсовым, Ясенского - с Пастернаком и Эренбургом, Волошиновского - с Лермонтовым, Тургеневым, Блоком... Сообщал также, кто любимые русские поэты Тувима, Вежинского, Ивашкевича и других, какие произведения появились в переводах Тувима или Броневского.

Примеров такого компаративистского подхода в книге немало. Например, в очерке о Яне Каспровиче Кулаковский писал: "Самая замечательная книга лирики его посвящена этой любви к земле; это - „Книга убогих" (1916) или „смиренных", как перевел Бальмонт". В "этой исповеди взыскательного к себе художника" Каспрович преодолел "эпоху бури и натиска в своем творчестве" и нашел "простоту, тайну которой знал Тютчев и которая была единою целью русских поэтов-акмеистов (1910-1925 гг.)".

Тадеушу Мицинскому Кулаковский посвятил целых пять страниц. Анализируя его "Чернобыльские дубы", он отметил: "Подлинный Мицинский - свыше вдохновенный пророк, точно сошел с иллюстрации Врубеля к стихотворению Пушкина. Да и весь облик Мицинского-поэта совершенно Врубелевский. Быть может, обоим были доступны те же видения; только одному - в линиях и красках, другому - в ритмической речи. (...) Точно такое же впечатление, как „В сумраке звезд", производит поэма А.Скрябина (напечатанная десять лет назад), если читать ее, забывая о музыке. Кстати, и Мицинский, и Скрябин - необуддисты и теософы - по своему миросозерцанию близки друг другу".

О Казимире Иллакович Кулаковский пишет: "В поэзии Иллакович слышен явственно голос „гордого человека" романтической эпохи, сердце которого облито было „горечью и злостью" - Лермонтова. Поистине горькой отравой была для Иллакович некогда поэзия Лермонтова; от него, быть может, поэтесса давным-давно отошла; но есть ведь родство душ, и от этого родства никуда бежать нельзя".

Надо, однако, констатировать, что эта попытка ознакомить русского читателя с польской литературой в целом оказалась неудачной. Вместо того чтобы сосредоточиться на творчестве нескольких выдающихся поэтов, Кулаковский охарактеризовал, и не всегда верно, больше сорока поэтов, не проводя никакой иерархии, нагромождая массу сведений. Ничего удивительного, что Кароль Заводзинский резко раскритиковал эту работу - прямо назвав ее книгой, вредной для пропаганды польской культуры. Он выдвинул целый ряд упреков, даже в чисто языковом отношении, и заключил: "Языковая сторона не может повлиять на благоприятный прием книги у русской публики".

В 1930 г. в связи с 400-летием со дня рождения Яна Кохановского в Кракове прошел посвященный ему съезд, в котором принял участие и Сергей Кулаковский. В том же году в берлинском издательстве "Петрополис" вышла на русском языке его книга "Ян Кохановский. 1530-1930" с репродукцией гравюры, изображающей поэта, и с посвящением "Фаддею Францевичу Зелинскому - провозвестнику Славянского Возрождения". На экземпляре, находящемся в собрании библиотеки Варшавского университета - дарственная надпись: Ясновельможному пану редактору д-ру Станиславу Ляму с изъявлениями глубокого уважения от автора. 4 VI 1930".

Целью этой брошюры в 31 страницу было ознакомить русского читателя с творчеством Яна Кохановского, позволить читателям осознать его место в европейской литературе. В начале очерка автор пишет: "Четыреста лет прошло со дня рождения польского поэта Яна Кохановского. Общеславянское значение Кохановского заключается в том, что он первый из славянских поэтов стал участником в развитии общеевропейского поэтического творчества и, к тому же, в блестящую эпоху возрождения традиций античного мира". Говоря об отдельных произведениях поэта, Кулаковский особенно подчеркивал их связь с античностью. Столь же умышленно он весьма подробно представил жизнь и творчество Кохановского на фоне европейской литературы его времени (что же до польской литературы, то он ограничился упоминаниями о ней).

Путеводной нитью очерка стало подчеркнутое значение творчества Кохановского для всего славянского мира. Кулаковский напоминал, что в ту эпоху в Москве, в царстве Ивана Грозного, не могло быть и речи о развитии поэтического творчества, польской же литературе появление Кохановского позволило войти в орбиту развития всеевропейской литературы.

Неслучайно в заключительной части очерка автор говорит о переводах Кохановского в XVII-XVIII вв. на немецкий язык, а в ХХ-м - на французский, итальянский, английский. Очерк кончается словами: "Так романские и германские народы почтили своим вниманием выдающегося славянского гуманиста и поэта". Здесь, быть может, содержится ответ на вопрос, почему Кулаковский не упомянул о переводах поэзии Кохановского на русский язык в XIX и начале ХХ века.

К очерку приложены сделанные Кулаковским переводы нескольких стихотворений поэта из Чернолесья - трех фрашек ("На свои книги", "Надгробная речь коту", "Горам и лесам") и двух тренов - VIII и XVIII. Название жанра "фрашка" (эпиграмма) ввел в польский язык Кохановский. Кулаковский использовал не вполне адекватный перевод - "шутка". Свои траурные песни, написанные после смерти малолетней дочери Уршули, Кохановский назвал древнегреческим словом "трены" (threnos) - Кулаковский заменил его названием аналогичного жанра, известного в фольклоре и древнерусской литературе - "плач".

Как и в очерке о современной польской поэзии Кулаковский старался разъяснить русскому читателю поэзию Кохановского, характеризуя, например, стих этой поэзии. Под текстом фрашки "Надгробная речь коту" Кулаковский пишет: "Оригинал - сплошь в женских рифмах, столь однообразных для русского читателя; Кохановский вообще иных рифм не признавал". А говоря о "Псалтири", ссылается на русскую литературу: "Известно, какой популярностью пользовалась „Псалтирь" в средние века и как часто на всех языках перелагали псалмы и стихи, вплоть до XIX века (и в русской литературе и в других)". Характеризуя придворную поэзию Кохановского, он указывал, что ее примеры можно найти в русской литературе XVIII-XIX веков. Иногда это желание как можно удобнее передать знание о временах Кохановского вело к упрощениям: например, описывая тогдашний Вавельский замок в Кракове, он называет его Кремлем.

В 1934 году Кулаковский участвовал во II Съезде славистов в Варшаве, но читал доклад о русской литературе ("Ложнонародная поэзия в русской литературе XIX века").

Кулаковский переводил и стихи других польских поэтов. В посвященном Мицкевичу номере "Камены" (1934, №10), он поместил перевод отрывка из главы XVI "Книг польского народа и польского странничества". Это аллегорический рассказ о путниках, которые попали в волчью западню. Выбор этого отрывка был удачным, в нем можно было отыскать актуальные нравственно-политические ассоциации и отнести к русской эмиграции. Такого мнения был и сам Кулаковский. Во вступлении к переводу он обращает внимание на универсализм произведения, на то, что не только польская, но и любая эмиграция может услышать в нем голос своего вожатого. "Книга странничества", по его мнению, особенно близка и понятна современникам. Рассказ начинается словами: "Вы - в чужой земле, среди бесправия, как путники, которые в неизвестном краю попадут в яму".

После войны Кулаковский заведовал кафедрой русского языка и литературы в Лодзинском университете. Продолжал заниматься польско-русскими литературными связями, в частности, продолжил начатое до войны исследование творчества Лескова и печатал отдельные статьи о нем, а также о Тувиме - переводчике русской поэзии.

Умер Сергей Кулаковский в 1949 г., похоронен на православном кладбище в Варшаве.

В настоящей статье рассмотрен лишь вопрос популяризации польской литературы среди русских - рассмотрения ждет участие Кулаковского в польской литературной жизни, его роль в ознакомлении польского читателя и слушателя с русской литературой - с творчеством Пушкина, Лескова, Есенина, Волошина, Блока, Ходасевича, Брюсова, Маяковского и других. Следует вспомнить и его заинтересованность культурой прибалтийских стран, статьи об эстонской, латышской и финской поэзии в польской печати.

"Acta Polono-Ruthenica"