“ТАРАС БУЛЬБА” – НАКОНЕЦ ПО-ПОЛЬСКИ

Уже более полутораста лет польские читатели и зрители знают Николая Васильевича Гоголя прежде всего как автора “Ревизора” и “Мертвых душ”. Несколько меньше, но знают его пьесы “Женитьба” или “Игроки” и прекрасные повести, в первую очередь “Шинель”. Но лишь те, кто владел русским языком, имелtyи возможность познакомиться с его исторической повестью “Тарас Бульба”. Правда, ее польский перевод вышел еще в 1850 г., но с тех пор ни разу не переиздавался. Он принадлежал перу некоего Петра Гловацкого, народного учителя из Галиции, умершего в 1853 году. “Тарас Бульба, запорожский роман” (так переводчик озаглавил свой труд) вышел в свет во Львове. Ни в одной польской библиотеке это издание отыскать не удалось.

Никто так и не решился последовать примеру Петра Гловацкого (публиковавшегося также под псевдонимом Федорович). Следует, однако, помнить, что отсутствие польских переводов “Тараса Бульбы” в XIX веке — не то же самое, что после 1918 года. На польских землях, входивших в состав России, знание русского языка приобреталось в школах, и неслучайно эта повесть Гоголя была включена в школьный список книг для обязательного чтения как раз в годы усиленной русификации. А во времена II Речи Посполитой, в межвоенные годы, число поляков, способных прочесть “Тараса Бульбу” в оригинале, значительно уменьшилось. Наконец, в ПНР многолетнее изучение русского языка в школах оставалось довольно безуспешным. Воистину на почве природной лени пышным цветом распускается показной патриотизм! Кроме того, когда писали о Гоголе, этой повести старались попросту не замечать.

И все же главная причина, по которой у нас не знали “Тараса Бульбу”, состояла в том, что с самого начала эту повесть объявили недоброжелательной по отношению к полякам. Не приходится удивляться, что во всех трех частях разделенной Польши ни одно периодическое издание не решилось опубликовать хотя бы небольшие отрывки из нее.

Польская литературная критика едва ли не сразу выступила с безоговорочно отрицательной оценкой как художественных достоинств этой повести Гоголя, так и ее идейно-исторического содержания. Почин положил известный консервативный литературный критик и прозаик Михал Грабовский. В своей рецензии, написанной по-польски, Грабовский рассматривает все ранее творчество Гоголя, т.е. все, что вошло в циклы “Вечера на хуторе близ Диканьки”, “Миргород” и “Арабески”. В “Вечера”, в частности, входит и не лишенная антипольских акцентов повесть “Страшная месть”, действие которой разыгрывается в козацкой среде.

Но о “Страшной мести” Грабовский не сказал ни слова, все внимание сосредоточив на “Тарасе Бульбе”. Рецензию свою, написанную в форме письма, он сначала опубликовал в русском переводе в “Современнике” (январь 1846), а затем уже в оригинале — в виленском “Рубоне”. Грабовский восторгался “Шинелью”. Понравились ему также “Нос” и “Старосветские помещики”. Но он решительно не принял “Тараса Бульбу”, “ибо, скажу Вам в двух словах, повесть очень слабая”. Книга эта “из числа таких плодов, которые не отнесешь ни к поэзии, ни к истории”. Заранее отвергая упрек в том, что столь резкое суждение могло быть вызвано антипольским звучанием повести, Грабовский напомнил, что в эпопее адресата его письма-рецензии (т. е. в “Украине” Кулиша) “козаки к ляхам дышат во сто раз более яростной ненавистью, но я же воздаю ей должное”.

Бросая Гоголю упрек в плохом знании исторических событий, описанных в “Тарасе Бульбе”, Грабовский признавал, что вековые отношения козачества и шляхетской Речи Посполитой отличались немалой жестокостью, но грешили этим обе враждовавшие стороны, Гоголь же всю вину возлагает на поляков. Этот упрек неверен: в “Тарасе Бульбе” не раз говорится о зверствах козаков по отношению к полякам всех сословий, не только шляхты (женщин сжигают заживо, младенцев поднимают на копья и кидают в огонь). Гоголь, продолжает Грабовский, не скупится на шокирующие (как сказали бы мы сегодня) картины, заимствованные из народных сказаний. А ведь в течение “долгих лет раздоров поляков с козаками взаимные поклепы неустанно кружили в народе по ту и по сю сторону”. Украинцы, одаренные “богатым на выдумки воображением”, создавали себе из этого “самые жуткие пугала”.

Поддержку народным вымыслам Гоголь нашел в “Истории Русов”, которую приписывали тогда перу православного архиепископа Георгия Конисского (1717-1795), — под его именем она и была издана в 1846 году. И до сих пор спорят, кто же подлинный автор этой книги: одни ученые называют Г.А.Полетику (1725-1784); по мнению других, это или его сын, Василий, или канцлер Александр Безбородко, влиятельный сановник при дворе Екатерины II. Гоголь, скорее всего, располагал не книжным изданием “Истории Русов”, а списком (они тогда во множестве ходили по Украине). Сочинение это, в сущности, было подделкой, собранием невероятных россказней, на что обратили внимание уже современные Гоголю критики, в том числе и Кулиш; в “Рубоне” Грабовский ссылался на его мнение, выраженное в “киевской губернской газете”, где тот доказал, “сколь мало достоверны повествования Коницкого (так у Грабовского!)”. В конце XIX в. выдающийся польский историк Тадеуш Корзон соглашался с теми исследователями, которые утверждали, что “История Русов” — не подлинная летопись, а “самый злобный политический пасквиль, рассчитанный на полное невежество русской публики и литературы”.

Но художественная литература управляется своими законами. Здесь зачастую дело решает не достоверность, а красочность повествования. Поэтому так долог перечень писателей, которые полными пригоршнями черпали из рассказанного псевдо-Конисским. Список возглавляет сам Пушкин, тут же оказался и Гоголь. Сравнение соответствующих отрывков “Тараса Бульбы” с текстом “Истории Русов”, проведенное Михалом Балием, показало, что Гоголь частенько обращался именно к этому источнику. Там он отыскал эти россказни, от которых кровь в жилах стынет, — о медных быках, в которых шляхта живьем сжигала козаков, или о католических священниках, запрягавших в свои таратайки украинских женщин. Байка об ужасающем быке попала и в широко распространенные легенды о смерти Семена Наливайко, которого якобы сожгли в бронзовом коне или волé (на самом деле ему отрубили голову, а затем четвертовали).

И тщетно Валентина Горошкевич и Адам Вшосек страстно доказывали (в предисловии к запискам Яновского), что “История Русов” — “грубая подделка, напичканная самой бесстыдной клеветой и откровенной ложью”, “нагромождение из пальца высосанных бредней”, “обливающих грязью всю историю Польши”. Они же охарактеризовали “Тараса Бульбу” как поэтический парафраз “некоторых отрывков апокрифа (т.е. “Истории Русов”. — Я.Т.), проникнутых особой ненавистью к Польше”.

Но вернемся к уже цитировавшейся рецензии Грабовского, напечатанной в 1846 году. Грабовский упрекал Гоголя в полном отсутствии реализма даже в деталях, очевидном в сцене казни козаков или знакомства Андрия Бульбы с дочерью воеводы. В повести “родовитая барышня кокетничает с отроком, который пробирается к ней через печную трубу” — такого рода поведение, писал Грабовский, пристало бы скорее читательнице романов Жорж Санд, чем высокородной польке. В заключение критик назвал попросту смешным то, что некоторые русские критики сравнивают Гоголя с Гомером, ибо в “Тарасе Бульбе” сравнение это “относится к трупу, а лучше сказать, к чучелу, соломой набитому, каковое рано или поздно обратится в хлам”. Вопреки приведенным мнениям, вторая редакция повести была встречена на родине автора еще благожелательней, наверное, и потому, что Гоголь усилил в ней уже не только антишляхетские, но и откровенно антипольские акценты. Потому-то повесть “Тарас Бульба” и была включена в “Походную библиотеку” для солдатского чтения. В тоненькой, всего 12 страничной брошюрке было помещено изложение повести, причем особо выпячивалась ее антипольская заостренность, а отрывок о том, как Тарас собственноручно казнит своего сына за измену отчизне, был напечатан целиком.

На рубеже XIX и XX веков в результате переработок и сокращений повесть Гоголя заняла свое место и в лубочной литературе. Одна из таких переделок называлась: “Тарас Бульба, или Измена и смерть за прекрасную панну” (М., 1899).

Тем не менее повесть “Тарас Бульба” во времена Апухтина, должно быть, входила в списки если не обязательного, то рекомендованного чтения в польских гимназиях. Иначе трудно понять реакцию польской молодежи на торжества в годовщины рождения или смерти писателя. Уже в 1899 г. эти торжества натолкнулись на протест польских учащихся. Спустя три года варшавская пресса сообщала, что по случаю 50 летия со дня смерти Гоголя 4 марта в Варшаве, как и повсюду в России, “во всех казенных школах учащихся освободили от занятий”. В некоторых гимназиях, как мужских, так и женских, были проведены беседы о жизни и творчестве автора “Тараса Бульбы”, состоялось также торжественное заседание в университете. А вечером русская любительская труппа сыграла “Ревизора”. Подцензурные газеты, естественно, не осмелились по этому случаю сообщить, что варшавская цензура строго-настрого запрещала играть пьесу Гоголя на польском языке, опасаясь, что она скомпрометирует в глазах здешних зрителей царскую администрацию. Только революция привела к тому, что в декабре 1905 г. этот запрет отменили.

На страницы подцензурной печати не могли попасть и сообщения о протестах учащихся польских средних школ, нелегальные организации которых решительно противились проведению торжеств в честь Гоголя, предписанных школьной инспекцией. “Ну и ну! Талант у Хохоля [пренебрежительная попытка передать украинское произношение фамилии. — Пер.] великий, но он понаписал столько мерзостей о поляках. И вот теперь нам, полякам, велят пристойным образом официально поклоняться ему”, — вспоминает Петр Хойновский в автобиографическом романе “Глазами молодых” (1933). На несколько иные причины бойкота указывал по свежим следам событий Северин Сариуш Залеский, который заметил, что имя “Хохоля” пробуждает у нас в основном горькие чувства, ибо в его юношеской повести “Тарас Бульба” “поляки — это сплошные Заглобы”. Молодежь в Царстве Польском протестовала не против автора повести как такового, она отстаивала принцип равноправия, писал Залеский: “Дайте нам поклониться нашему Мицкевичу, тогда мы поклонимся и вашему Хохолю!..” Протест приобретал различные формы. В Варшаве старались отвлечь учеников средних школ от участия в торжествах, посвященных памяти Гоголя, а Петр Хойновский заставляет юных героев своего романа принимать в них преувеличенное участие. В Сандомире во время торжественного заседания школьники рвали портреты писателя, розданные им учителями. В Ломже ученики расценили юбилей как “одно из проявлений политики русификации”.

Роман Яблоновский, впоследствии видный коммунист, вспоминает, что подобного рода празднества, вместо того чтобы пробуждать у молодых людей интерес к русской литературе, приводили к прямо противоположному результату — отталкивали от нее. И если празднование столетия со дня рождения Пушкина (1899) не сопровождалось никакими инцидентами, то гоголевский юбилей, как свидетельствует Яблоновский, “польские старшеклассники откровенно бойкотировали”. Эту дату отмечали так пышно, что голоса протеста раздались даже из русских консервативных кругов.

С еще большим размахом отмечали в 1909 г. столетие со дня рождения Гоголя; в юбилейных публикациях на первый план наряду с “Мертвыми душами” и “Ревизором” выдвигался и “Тарас Бульба”. На этот раз празднества (вечера, спектакли, торжественные заседания) не вызвали у польских школьников никаких особо серьезных протестов.

В межвоенной Польше цензура не разрешила выпустить новый перевод “Тараса Бульбы”. Мы узнаём об этом из заметки в “Иллюстрованом курьере цодзенном”, который 10 ноября 1936 г. сообщил, что тираж повести был конфискован еще до того, как появился в книжных магазинах. “Причиной конфискации, по-видимому, стало — во всяком случае, могло стать — оскорбление чести и достоинства польской нации и отсутствие исторического правдоподобия”. Критически отнесся к этому решению Антони Слонимский в своих “Еженедельных хрониках”, печатавшихся в еженедельнике “Вядомости литерацке”: “Нерастраченные силы цензуры выстрелили в совершенно неожиданном направлении. Конфисковали польский перевод “Тараса Бульбы” Гоголя (...). Нельзя ставить русские пьесы и исполнять музыку русских композиторов”. Впрочем, Александр Брюкнер еще в 1922 году писал об этой книге, что она “до сих пор пользуется самой незаслуженной славой”. И продолжал: “...фарс, выдуманный пошлейшим образом, да и невероятный, ибо рассказывает о любви хама-козака и польской шляхтянки, которая и не подумала бы взглянуть на хама, об измене отчизне и о казни, которую вершит отец, своими руками убивая сына-изменника”.

Раскритикованные Слонимским методы, кстати, применялись нередко. В 1936 г. цензура порезала “Гайдамаков” Т.Шевченко — в частности за то, что там восхвалялась уманская резня 1768 года. Как показало сравнение романа “Золотой теленок” И.Ильфа и Е.Петрова (1931) с его послевоенным изданием, вышедшим под заглавием “Великий комбинатор” (1998), во II Речи Посполитой из него вырезали главу о ксендзах, которые “охмурили Козлевича”. Из “Бурной жизни Лазика Ройтшванца” И.Эренбурга (первое польское издание — 1928) исчезло все описание пребывания героя в Польше с насмешками над польскими офицерами и самим Пилсудским.

О “Тарасе Бульбе” в статьях, посвященных Гоголю, в межвоенные годы упоминали наши энциклопедии, прежде всего прославившаяся резкостью своих суждений “Ultima thule”. Из статьи “Гоголь” мы узнаём, что писатель был, в частности, автором пресловутого “Тараса Бульбы”, исторического романа, “опирающегося на предания о польско-казацких битвах, где автор проявил (...) примитивную ненависть к полякам”.

По понятным причинам, в ПНР об антигоголевском протесте 1902 г. предпочитали не вспоминать. На торжественном заседании в честь 100 летия со дня смерти Гоголя, которое состоялось 4 марта 1952 г. в варшавском Театре Польском, Мария Домбровская в своем, кстати сказать, прекрасно написанном докладе уверяла слушателей, что Гоголя в Польше всегда знали и ценили, хотя он и творил в эпоху, не благоприятствовавшую “культурному сосуществованию польского и русского народов”. Ценили, так как он сумел пробиться к полякам “сквозь весь мрак царской неволи и заговорил с нами языком иной, подлинной, лучшей России”. Не удивительно, что в таком контексте не могло найтись места на характеристику “Тараса Бульбы”. Мария Домбровская посвятила этой повести всего-навсего половинку весьма туманной фразы: “Пейзажи исторической эпопеи “Тарас Бульба” пронизаны героизмом...”

Энциклопедии, издававшиеся в ПНР, предпочитали об этой повести Гоголя не упоминать ни словом. Причем дело заходило так далеко, что в весьма обширной статье “Гоголь Николай Васильевич”, подписанной Натальей Модзелевской, Всеобщая Большая Энциклопедия (ПВН [Польское научное издательство], 1964) “Тарас Бульба” не упомянут вообще. Точно так же поступила в статье о Гоголе и Католическая Энциклопедия. И даже Всеобщая Новая Энциклопедия (Варшава, ПВН, 1995), хотя уже и не было нужды считаться с цензурой, этой традиции осталась верна. Положение отчасти спасало то обстоятельство, что “Тарас Бульба” входит в цикл “Миргород”, о котором, естественно, энциклопедии упоминали. В то же самое время большинство западноевропейских энциклопедий или энциклопедических словарей писали об этой повести Гоголя, а некоторые, анализируя все творчество ее автора, даже отдавали “Тарасу Бульбе” предпочтение.

Однако в более основательных описаниях творчества Гоголя столь известную повесть нелегко было обойти стороной. О ней говорилось в книгах по истории русской литературы, предназначенных, естественно, для узкого круга читателей, а также при переизданиях “Ревизора” и “Мертвых душ”. Более десятка страниц посвятил содержательному анализу “Тараса Бульбы” Богдан Гальстер в монографии “Николай Гоголь” (Варшава, 1967). Кратко он изложил то же самое в учебнике “Очерки русской литературы” (Варшава, 1975). О восприятии творчества Гоголя во II Речи Посполитой писал Франтишек Селицкий в монографии, посвященной отношению к русской прозе в межвоенной Польше. Здесь наконец нашлось место описать вышеупомянутый бойкот 1902 года. В его изданных после отмены цензуры “Записках русиста” о цензурных перипетиях, связанных с “Тарасом Бульбой”, ничего не сказано. Как нелегко было заниматься объективным изучением творчества Гоголя, может свидетельствовать записка Селицкого (ноябрь 1955): “Я отыскал довольно любопытные материалы о Гоголе и его отношениях с польскими воскресенцами (монашеский орден, действовавший в кругах польской эмиграции. — Я.Т.), но что толку, раз этого не используешь”.

Поляки, не знавшие русского, должны были верить на слово Михалу Бармуту, который на страницах учебного пособия для преподавателей русского языка писал, что такие произведения Гоголя, как “Тарас Бульба” или “Страшная месть”, в эпоху после разделов Польши могли оскорблять патриотические и религиозные чувства поляков: “По существу эти произведения были антишляхетскими, а не антипольскими. Но как можно было это разделить в эпоху обострявшейся русофобии и боли от причиненного зла?” Добавим, что при поверхностном чтении “Тарас Бульба” может производить такое впечатление. Если же мы вчитаемся как следует, то отыщем в повести сцены, где поляки выглядят храбрыми, ловкими и умелыми воинами, как, к примеру, брат красавицы-полячки, “молодой полковник, живая, горячая кровь”. Гоголь признаёт, что козаки бывали не менее бесчеловечны, чем их противники, и упоминает, что “напрасно [польский] король и многие рыцари, просветленные умом и душой”, противостояли польским жестокостям.

Отсутствие польского перевода “Тараса Бульбы” выглядит особенно странным на фоне той популярности, которой эта повесть стала пользоваться в Советском Союзе начиная с 1930 х. Значительно раньше, в оперном сезоне 1924/1925 гг., она появилась на харьковской сцене. Автором оперы был Николай Лысенко (1842-1912), один из самых видных украинских композиторов XIX века. Работу над “Тарасом Бульбой” Лысенко закончил еще в 1890 г., но по невыясненным причинам к постановке оперы стараний не приложил. Либретто, полное антипольской настроенности, написал Михаил Старицкий, в составлении его окончательной редакции принял участие поэт Максим Рыльский — заметим, польского происхождения. Забегая вперед, добавим, что он же потом написал и пьесу “Тарас Бульба”, поставленную в 1952 г. к столетию со дня смерти Гоголя.

В первое время после большевистской революции происходил отход от былых, пропитанных национализмом суждений и предубеждений. Это нашло отражение как в книге Василия Гиппиуса о Гоголе (1924), так и в написанной самим Максимом Горьким истории русской литературы. Горький отметил в “Тарасе Бульбе” многочисленные анахронизмы, отсутствие реализма, гиперболизацию героев, которые в схватках с поляками чересчур сильны и победоносны.

На рубеже 1939-1940 гг. в оккупированном (Красной армией. — Пер.) Львове шла драма Александра Корнейчука “Богдан Хмельницкий” (в исполнении театральной труппы из Житомира). Украинским зрителям, должно быть, особенно нравилась сцена, в которой актеры с жаром и пылом рвали в клочья польское знамя с орлом...

Корнейчук написал и сценарий фильма “Богдан Хмельницкий”, прошедшего в 1941 г. по экранам Советского Союза в его тогдашних границах, стало быть, и в кинотеатрах Белостока, Вильнюса, Львова. Начинался фильм сценой, в которой “польские паны” истязали козаков, а те сносили пытки мужественно и кляли своих мучителей. Утонченная жестокость поляков в фильме показана не раз, экран просто захлестывала кровь невинных жертв. Но не только этим картина напоминала “Тараса Бульбу”. В фильме, как и в повести Гоголя, не было положительных образов поляков. Особенно отвратительна была польская жена казацкого гетмана Елена. И на этот раз авторы не отказали себе в удовольствии показать, как победивший Хмельницкий топчет польские знамена с орлами. Понятно, что этот фильм, снятый режиссером Игорем Савченко, так никогда и не вышел на экраны ПНР, как, впрочем, и другие антипольские кинокартины, снятые между подписанием советско-германского договора о ненападении и нашествием Третьего Рейха на СССР, — назовем хотя бы “Ветер с востока” Абрама Роома.

Победа националистического течения в советской историографии, но в еще большей степени агрессия СССР против Польши, увенчавшаяся аннексией ее восточных земель, привели к тому, что критические суждения Гиппиуса и Горького были обречены на забвение. Торжественное празднование трехсотлетия Переяславской Рады (1954) сопровождалось несметным множеством публикаций, восхвалявших положительные результаты воссоединения Украины с Россией “навеки”. Советские литературоведы принялись восхищаться художественными достоинствами второй редакции “Тараса Бульбы”. Повесть якобы значительно выиграла от внесенных в нее автором изменений и дополнений. В 1963 г. Н.Л.Степанов одобрительно отмечал, что именно благодаря им Тарас Бульба из козака, склонного к буйству и скандалам, превратился в сознательного и несгибаемого борца за независимость Украины. После долгого перерыва повесть вновь включили в школьное чтение, что привело к постоянным ее переизданиям, разумеется, большими тиражами. И в этом отношении советская школа продолжила традиции царской.

Решающую роль тут, несомненно, сыграло то, с какой настойчивостью Гоголь подчеркивал, что козаки воевали с польской шляхтой ради защиты Русской земли. Тут уж можно было и не обращать внимания на то, что писатель полностью разделяет веру запорожцев в приход “доброго царя” и часто повторяет, что они посвятили себя защите “святой православной веры” от экспансии католичества, которое желала навязать козакам польская шляхта, вдохновляемая иезуитами. Когда в беседах со своими коллегами, украинскими историками, я выразил опасение, что повесть Гоголя формирует у читателя чересчур отрицательный и односторонний образ поляка, я услышал в ответ, что к ней следует относиться как к приключенческому роману: школьники воспринимают ее примерно так же, как “Трех мушкетеров”. Должно быть, аналогично следует и украинским зрителям воспринимать оперу “Тарас Бульба”, которой и по сей день открывается каждый оперный сезон в Киеве.

Фильмы, снятые по “Тарасу Бульбе”, можно смотреть как экзотическую сказку, точно так же, как многократно экранизированный “Царский курьер” по роману Жюля Верна “Мишель Строгофф” (его то и дело повторяет наше телевидение). Однако “Тарас Бульба” в известной мере влияет на формирование образа жестокого шляхтича-поляка, который некогда так охотно и безжалостно преследовал благородных и рыцарственных козаков. А предисловия и комментарии, сопровождающие многие переводы повести, именно в этом духе читателя и настраивают. Об этом свидетельствуют, скажем, переводы “Тараса Бульбы” на итальянский язык. Только в 1954-1989 гг. в Италии появилось 19 изданий повести (обычно вместе с другими произведениями Гоголя). С 1990 г. и до настоящего времени вышло еще шесть изданий, а вдобавок в 1996 г. “Тараса Бульбу” выпустили в форме комикса как приложение к журналу для детей “Джорналино”.

Повесть Гоголя переведена чуть ли не на все европейские языки, включая албанский, сербско-хорватский и фламандский. Переведена она и на украинский (переводчик — Микола Садовский) и белорусский языки, но, кажется, эти два перевода публиковались только в межвоенной Польше.

Дождался “Тарас Бульба” и перевода на арабский, китайский, корейский, персидский и японский языки, а также на идиш (на идише повесть издана в Польше до войны).

Обширная библиография переводов “Тараса Бульба” (доведенная до 1963 г.) в разделе “польский язык” сообщает, что после издания 1850 г. вышел еще один перевод в томе избранных произведений Гоголя (Варшава, “Чительник”, 1956). Но это не так: источник ошибки, по всей видимости, в том, что за основу польского издания взяли российский том избранного, а варшавская цензура в последний момент “Тараса Бульбу” выбросила. Перевела эту повесть Мария Лесневская. Перевод, говорят, был очень хорош, но, к сожалению, машинопись после смерти переводчицы пропала.

Запрет на публикацию “Тараса Бульбы” по-польски отражал главный принцип, определявший всю цензурную политику ПНР: согласно этому принципу, нельзя было издавать сочинения, способные нанести ущерб “вековым традициям” польско-русской дружбы. Руководствуясь этим, не разрешали, скажем, перевести на польский язык известный роман Михаила Загоскина “Юрий Милославский, или Русские в 1612 году” (1829), часто переиздававшийся у наших восточных соседей. Отметим, что, живописуя польскую шляхту, Гоголь обращался к этому роману.

Уже в ПНР жертвой цензуры в вышедших томах “Дневников” Стефана Жеромского оказались все его отрицательные оценки России, русских, русской культуры и русского характера. С этой точки зрения, цензура ПНР следовала традициям царской цензуры, которая, к примеру, не позволяла переводить на польский язык цикл юмористических повестей Лейкина (1841-1906), где высмеивалась купеческая супружеская пара из Москвы, путешествовавшая по Европе. Запрет мотивировали опасением, что они вызовут издевательское отношение поляков, утверждая их во мнении о темноте и варварстве русских. Забота о добром имени русских простиралась так далеко, что в 1884 г. наряду со многими другими книгами было велено изъять из варшавских библиотек и публичных читален, а также книжных собраний, принадлежавших различным обществам и клубам, все книги Лейкина. И в ПНР ни одна из книг этого автора, так часто издававшегося в Польше между двумя войнами, тоже не печаталась.

Много лет назад Ян Кухажевский писал: “...пусть автор, пытающийся изобразить русский антисемитизм как чуждый национальному духу, возьмет в руки “Тараса Бульбу” Гоголя с его Янкелем”. Оставим в стороне “забавную” сцену кидания евреев в Днепр (“суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские ноги в башмаках и чулках болтались в воздухе”), но ведь и арендаторов-евреев Гоголь рисует безжалостными эксплуататорами украинского народа, повинными в экономической разрухе многих крестьянских хозяйств и дворянских усадеб. И уж совершенно невероятная выдумка, повторявшаяся про крайней мере с середины XVIII века, — приводимое Гоголем известие о том, будто евреи получали от “польских панов” в аренду православные храмы, а за ключи от них требовали щедро платить. Многие критики, как русские, так затем и советские, увидели в Тарасе Бульбе олицетворение вольного козака, который борется за освобождение своей отчизны от ига польских панов. Как справедливо заметил Анджей Кемпинский, паны эти были вписаны в давно сложившийся стереотип: “Они расхаживают в красных и зеленых кунтушах, подкручивают пышные усы, спесивы, надменны, своенравны и несдержанны, словом и жестом постоянно выражают свое непримиримо враждебное отношение к Руси и России”.

Напрашивается вопрос: имеет ли смысл — и если да, то какой — издавать повесть, в которой наши предки изображены преимущественно в черных красках? В этом отношении судьба “Тараса Бульбы” совершенно не похожа на судьбу “Огнем и мечом” Сенкевича — романа, который никогда не переводился на украинский язык (впрочем, и III часть “Дзядов” Мицкевича не издавалась по-русски до 1952 года). Но в этом и не было необходимости: до большевистской революции в России вышло целых пять собраний сочинений Генрика Сенкевича.

Козаки у Сенкевича, хотя и бывают жестоки и примитивны, — все-таки люди, способные вызвать у читателя даже некоторую симпатию. Павел Ясеница справедливо обращал внимание на то, что шведы в “Потопе” изображены как войско, достоинства которого автор ценит, “но к которому не испытывает никаких добрых чувств”. А если дать прочесть описание похода отрядов Хмельницкого на Кудак человеку, не знакомому с романом, тот скажет, что это “рассказ о походе армии, которая пользуется безусловной нравственной поддержкой автора книги. И его весьма удивит сообщение, что так изобразил Сенкевич выступление неприятеля”. По мнению Ясеницы, прием, использованный Сенкевичем, — прославление мужества противника — прямо вытекает из гомеровского эпоса и всегда приносит художественный успех. У Гоголя же поляки иногда изображены трусливыми. Поэтому даже благорасположенная к нему русская критика упрекала писателя в том, что в результате мужество козаков выглядит неубедительным, а их победы — слишком легкими.

Еще Александр Брюкнер подметил некоторое сходство “Трилогии” Сенкевича с повестью Гоголя. И Богун, и Азья напоминают Андрия Бульбу; оба героя Сенкевича так влюблены в полячку, “по ней они сохнут, за нее гибнут — да не такова была порода и не таковы были времена. Ведь козак и татарин не бабники же”, — но обрисованы они эффектно, “хотя и ценой исторической правды”. А Юлиан Кшижановский предполагает, что на образ Богуна и его несчастной любви к Елене мог повлиять “Тарас Бульба”, которого Сенкевич, должно быть, читал еще на школьной скамье. Благодаря Гоголю и “Трилогия” богата живописными, но маловероятными эпизодами: Богун избавляет свою избранницу от погибели и позора в захваченном Баре, как и Андрий Бульба спасает дочь ковенского воеводы от голодной смерти. Трудно отделаться от впечатления, что если бы Елена Курцевич ответила Богуну взаимностью, то он последовал бы примеру Андрия, т.е. изменил бы делу козачества и вместе с верными ему козаками перешел бы под руку князя Яремы.

“Тарасу Бульбе” Сенкевич обязан и образом степи, которую он описал, рассказывая о походе Скшетуского на Сечь. Сам Сенкевич признавался, что “Огнем и мечом” он рассматривает как поправку к тому образу козачества, который создал Гоголь в “Тарасе Бульбе”. По мнению Кшижановского, эпическое воображение Гоголя, вдохновляемое Гомером, народными думами и сказками, не выдерживает сравнения с талантом Сенкевича в описании батальных сцен. И хотя Кшижановский противопоставляет “многословное и скучное описание осады Дубна козацкими войсками” картинам осады Каменца или Збаража у Сенкевича, он все же признаёт, что эхо героической гибели Кукубенко отчетливо слышится в сцене последних минут жизни Подбипенты у Сенкевича. Кшижановский называет Гоголя писателем, “обладавшим сомнительными историческими знаниями” и совершенно лишенным исторического чутья. Поэтому и повесть “Тарас Бульба” пестрит “забавными анахронизмами”.

И у Гоголя, и у Сенкевича все происходит на той же самой Украине; оттуда родом и автор “Тараса Бульбы”. Его предок Остап, могилевский полковник, получил дворянство в 1676 г. на коронационном сейме в Варшаве, в котором он принимал участие. Он, впрочем, часто менял свои политические симпатии: то воевал на стороне Речи Посполитой, то — позднее — под русскими знаменами. Было время, когда он вступил в союз с татарами, но вскоре вошел в тайные сношения с Турцией и принял участие в осаде Каменца. Можно сказать, что предок Гоголя осаждал крепость, среди защитников которой находился и герой последней части “Трилогии”. Остап был прямой противоположностью козакам, выведенным в “Тарасе Бульбе” и неизменно верным одному и тому же своему делу. Гоголь, вероятно, просматривал в семейном архиве универсалы и привилегии, данные Остапу Яном III Собеским, в том числе и вышеупомянутую грамоту на дворянство. Внук Остапа Ян Гоголь перебрался на Полтавщину. Потомки Яна по имени своего пращура прибавили к фамилии прозвание Яновские.

На исторические традиции наложился и личный опыт. По разным причинам Гоголь терпеть не мог своего польского зятя, Дрогослава Трушковского из Кракова, который в 1832 г. женился на его сестре Марии. Донимали писателя и литературные критики Фаддей Булгарин и Осип Сенковский, родом поляки. Правда, никто не мог обвинить их в недостатке русского патриотизма, но в Санкт-Петербурге обоих почитали за чужаков. Забегая вперед, можно сказать, что вышеупомянутая рецензия Михала Грабовского на “Тараса Бульбу”, напечатанная сначала по-русски в “Современнике”, могла лишь обострить антипольские настроения Гоголя.

Таким образом, не прав был Петр Хмелёвский, пытавшийся представить Гоголя другом поляков, который якобы восторгался их патриотизмом, как и они, ненавидел Россию и верил, что Польша обретет независимость. Поэтому царская цензура и запретила в 1903 г. распространение составленных П.Хмелёвским “Картинок из жизни Н.Гоголя” (изданы в Бродах, на территории австрийской Галиции).

Из-под русского языка Гоголя пробиваются семантика и синтаксис родного наречия. Русский лингвист Иосиф Мандельштам писал в 1902 г., что “языком души” Гоголя был украинский; даже профан легко отыщет в его сочинениях “чудовищные украинизмы”, даже целые украинские фразы, не переведенные на русский язык. В исторических повестях Гоголя, особенно в “Тарасе Бульбе”, бросается в глаза, прежде всего в титуловании, влияние польского языка. Гоголь, по словам И.Мандельштама, чувствовал, что многие из используемых им слов — полонизмы, а потому и приводил соответствующие им русские выражения.

У Гоголя русское национальное самосознание всегда боролось с украинским. Украинские националисты не могли простить Гоголю этой своего рода измены. В конце мая — начале июня 1943 г. в оккупированном немцами Львове они устроили “суд над Гоголем”, где раздались обвинения в том, что “Тарас Бульба” — это “оскорбительный памфлет на Украину”, автор же его отнюдь не гений, а “подлый ренегат”, “паук, который высосал кровь из своей Украины для москалей”. Все его творчество, считали обвинители, — изображение Украины в кривом зеркале.

Такие обвинения не помешали отряду Украинской повстанческой армии называться бульбовцами. Они продолжили традиции легендарного Тараса, который по воле Гоголя добрался до самого Кракова, чтобы убивать там поляков целыми семьями. Командир бульбовцев Максим Боровец, отличавшийся беспощадностью и жестокостью, взял себе псевдоним Тарас Бульба несомненно из повести Гоголя.

Не следует упускать из виду, что литературный жанр, к которому принадлежит “Тарас Бульба”, — это исторический антироман. Уже хотя бы потому, что автор (сознательно?) не включает в повесть ни одного исторического события. Он только мельком упоминает такие фигуры, как киевский воевода Адам Кисель (1600-1653) или краковский кастелян и великий коронный гетман Миколай Потоцкий (ок. 1593-1651). Несколько раз в повести упоминается “французский инженер” — это, конечно, Гийом ле Вассер де Боплан (ок. 1600-1673), который в 1630-1648 гг. жил на Украине, где, в частности, занимался строительством фортификаций. Гоголь в своей повести многое заимствовал из его описания Украины.

Богдан Гальстер справедливо назвал “Тараса Бульбу” ретроспективной утопией, которая служила созданию романтического мифа о козачестве. Гоголь изображает Сечь “как ультрадемократическую козацкую республику, как сплоченное, беспредельно свободное и равноправное” общество. Все его члены руководствуются одной целью: “пожертвовать личными ценностями (семьей, достатком) во имя общей идеи (отчизны, веры). Именно такой уклад жизни, по мнению писателя, способен рождать героические характеры, отсутствие которых в современной ему России Гоголь болезненно переживал”.

Нет особого смысла начинать тут полемику с историософскими рассуждениями Гоголя или указывать на встречающиеся в повести исторические неточности. Тадеуш Бой-Желенский написал однажды: чтобы сказать неправду, вполне хватит двух строк. А чтобы восстановить истину, порой и двух страниц мало. Так давайте читать повесть Гоголя как своего рода сказку, в которой злая фея одарила поляков ролью злодеев.

Теперь это возможно благодаря тому, что издательство “Чительник” выпустило “Тараса Бульбу” в превосходном переводе Александра Земного.