ДЕКАН, МЫ БЕРЕЖЕМ НАКАЗ ТВОЙ

Последний раз встречаются с Чеславом Милошем его друзья. Вся его жизнь была борением с проклятьями ХХ века. Мы внимательнейшим образом слушали твои признания из памятного стихотворения «Джонатану Свифту», где ты писал:

Ход жизни преломился с болью

На звенья разного металла,

И сердце напиталось солью,

Но пустоты не испытало.

С людьми делясь посильной лептой

И бешенством живых хотений,

Я взгляд сберег от черной ленты

Непостижимых ослеплений.

Многие из нас — и в этом надо честно признаться над твоей могилой — не сберегли взгляда от ленты непостижимых ослеплений. И многие из нас — благодаря тебе — эту ленту с глаз сорвали. Ты верно передавал нам, Чеслав, секреты своего века. Ты говорил нам, что нельзя оскорблять человека простого , объяснял запутанную историю порабощенного ума, рассказывал о настоящих судьбах нашей семейной Европы. Благодаря тебе мы вникли в таинственную историю Великого Княжества Литовского, этой чудесной и неповторимой польско-литовско-белорусско-еврейской мешанины, которая обогащала польскую культуру и всю культуру этой части Европы. Познанием произведений Симоны Вейль, переписки Томаса Мертона и, наконец, необыкновенной польской Псалтирью ты привил нам истину о глубине и мудрости католической религии. Благодаря тебе поколение гуляк и маловеров из земли Ульро вновь обратилось к Книге Книг — Священному Писанию.

И в то же время ты так проницательно наблюдал мудрых и сильных мира сего. Ты предостерегал их, что дело и слово будут запечатлены. Ты писал:

Принц, отраженный зеркалами,

Чуть свистнет — и поэты в сборе.

Прогнули задницы рядами

И виги перед ним, и тори.

Правители всегда неправы,

Решив, что слава их — навеки.

Один щелчок — и прочь из славы

Лететь им в пекло картотеки.

В самом деле — ты безошибочно почувствовал, что такое пекло картотеки. То пекло, которое поглотило миллионы человеческих жизней, по сей день заражает своим отравляющим ядом толпы больных подозрительностью любителей гэбэшных рапортов — этой специфической порнографии нашей эпохи.

Ты обращался к Свифту со словами:

И полночь с плачущей совою

Над домиком в глуши ирландской

Прочней, чем лавр над головою

Владыки с мраморной гримасой.

И ты выбрал свой дом «с плачущей совою», свою медвежью берлогу в Калифорнии, откуда писал нам письма, полные боли и ужаса — но в то же время насыщенные мудростью сердца, преисполненные веры, надежды и любви.

Чеслав! Ты даровал Польше то, что ценнее всего: истину о нас самих и смирение перед ценностями, самыми настоящими — из Десятисловия и Нагорной проповеди. Даровал ты Польше и непокорную отвагу перед будущими обстоятельствами, которые готовит нам история, спущенная с цепи. История Освенцима и Катыни, история Катастрофы и ГУЛАГа, история антисемитизма и уничтожения классового врага при коммунистическом тоталитарном строе.

Эта история не жалела для тебя ударов и унижений. Не было, наверное, другого польского писателя, над которым польские мракобесы всех политических окрасок измывались так жестоко и подло. Однако ты всегда знал, что существует другая Польша — та, которая тобой восхищается и любит тебя, которая ждет каждого твоего стихотворения, каждой твоей книги. Тебя называли отступником, предателем, дезертиром. Тебе, искуснику польского языка, отказывали в праве называться польским писателем. И это оскорбление стало оскорблением всей польской национальной культуры.

Ты писал в стихотворении «Припоминание»:

Скажи мне, как измерить

Дел наших смысл и норов:

Богатствами ль на пристанях,

Ценою договоров?

Иль что ни день гасимым

Светильником надеи,

Что нации на лучшие

И худшие не делит?

(Пер. Н.Горбаневской)

Закончу твоими словами, которыми ты говорил с Джонатаном Свифтом:

Звучит в сегодня обращенный

Твой голос: дела тьма на свете.

Кто мнит историю свершенной,

Достоин безоружной смерти.

Отваги, сын! Тяни за нитки

По мелководью флот потешный.

На муравьиные ошибки

Да грянет с неба град кромешный.

Покуда есть земля под небом,

Ищи причалы новых странствий.

Вне этого прощенья нет нам.

Декан, я берегу наказ твой.

Чеслав, наш добрый, умный, любимый декан, мы бережем наказ твой...