ДОСТОЕВСКИЙ — ЭТО ЧАСТЬ НАШЕЙ ЖИЗНИ

Сколько лет знаком с Вайдой, столько и задаюсь вопросом: «И когда он все и всюду успевает?» Снимает кино для большого экрана и телевидения, ставит спектакли, пишет книги, устраивает выставки, читает лекции, не отказывает в творческих уроках школьникам, поздним вечером дискутирует о современном театре с обычными зрителями, третий год активно занимается созданной при поддержке близких коллег школой кинорежиссуры, ведет обширную переписку... И не мог не откликнуться на приглашение главного режиссера московского театра «Современник» Галины Волчек поставить с ее коллективом спектакль по Достоевскому.

Что значит для Вайды Достоевский — разговор особый. Достоин отдельной книги. Впрочем, такая книга есть. Два года назад Анджей Вайда издал на русском языке (кстати, при помощи «Новой Польши»1 ) «Театр совести», где под одной обложкой были собраны три поставленные в краковском Старом театре инсценировки по мотивам прозы Достоевского («Бесы», «Настасья Филипповна» и «Преступление и наказание»), а также увлекательные пояснения и исторические реминисценции. А в одной из своих последних книг «Кино и остальной мир» Вайда вспоминает, что о существовании Достоевского он по-настоящему узнал от писателя Марека Хласко осенью 1956 г., когда тот по памяти начал читать диалог Ставрогина с капитаном Лебядкиным. «Я его запомнил сразу и понял, что обязан прочитать «Бесов», а прочитав, не перестал думать о них до сегодняшнего дня», — написал Вайда.

— Что вы предчувствовали перед встречей с «Современником»?

— Радость и волнение. Ведь помимо Польши я ставил Достоевского в Америке, Германии, Японии, но никогда не слышал его на родном языке в исполнении русских актеров. И вот моя мечта осуществляется.

— Но вы же, по-моему, проводили два года назад мастер-класс с российскими студентами в Санкт-Петербурге во время вашей выставки в литературно-мемориальном музее Достоевского?

— Вы знаете, для меня тот «урок Достоевского» тоже был своего рода упражнением. Мне всегда казалось, что «Идиота» можно поставить непривычным образом. Несколько лет назад я видел в Казанском соборе выставку, на которой меня поразил образ несущего крест юродивого. Я не предполагал, что такой крест может быть очень большим. И мне подумалось, что он может быть каким-то театральным знаком и новым оригинальным взглядом на образ князя Мышкина, несущего большой крест. Вроде Христа, устремляющегося на Голгофу. Для нас, поляков, Достоевский — религиозный писатель. Причем не православного, а скорее западного мира, что для русских может быть удивительно. Однако, по-моему, актерам и приглядывающимся к нашим упражнениям зрителям этот прием не показался убедительным.

— Но ведь тяжелый крест как символ нелегкой судьбы и тяжких страданий, возникший на основе евангельского повествования об Иисусе, очень живуч у нас. «Надо нести свой крест», — внушает героиня «Живого трупа» Льва Толстого…

— Да, это так. Но у меня все-таки осталось впечатление, что я не достиг того эффекта, на который рассчитывал. Мне даже показалось, что в Польше, к примеру, эта идея получила бы лучшее понимание. Может быть, в силу большего присутствия креста, распятия в повседневной жизни. Зато я получил огромное удовольствие от занятий с молодыми актерами и действительно тогда же впервые услышал Достоевского на русском.

— Как получилось, что отсчет ваших театральных постановок за рубежом идет от «Современника»?

— Все потому, что я был его завсегдатаем. Когда бы я ни приезжал в Москву, мои друзья всегда мне говорили, что надо увидеть то, что делается в «Современнике». Я так сблизился с театром, что в 1972 г. речь зашла о совместной работе. Всплыла идея поставить американскую психологическую драму Дэвида Рейба «Как брат брату». Это был мой первый опыт работы с непольским коллективом.

— Трудно режиссировать за границей?

— Очень трудно. Во всяком случае труднее, чем в кино. Особенно в театре, где установилась связь актеров и зрителей, а между ними вдруг вторгается режиссер, который не точно и не сразу понимает эти взаимоотношения. Но та, первая работа с «Современником» меня очень обогатила, и я вспоминаю ее, как нечто прекрасное. Разве можно забыть удивление, когда, выходя поздно ночью с генеральной репетиции, я увидел толпу людей перед театром. «Что они делают?» — спрашиваю коллег. «Как что? — оглядываются они с недоумением. — Стоят за билетами!» Для меня это было потрясением. Никогда прежде я как режиссер не ощутил своей ответственности перед зрителями в такой степени.

— Вы успели что-то посмотреть из нынешнего репертуара «Современника»?

— Еще до начала репетиций «Бесов» я неделю провел в театре и практически увидел всю труппу в действии. Вы знаете, что меня убедило в окончательном решении поработать в «Современнике»? Зрители и актеры. Такая внимательная и сопереживающая публика когда-то собиралась в краковском Старом театре. Ну а игра великолепных артистов просто взяла меня за сердце. И я обрадовался, что могу встретиться с ними в работе. Важно и то, что я смогу предложить им роли, которые они хорошо понимают. И мне останется быть в каком-то смысле только соавтором. За такую редкостную возможность я очень благодарен Галине Волчек.

— У вас был выбор?

— Только между «Преступлением и наказанием» и «Бесами». Мы пришли к согласию, что именно «Бесы» актуальны сегодня как никогда. Слишком много сейчас тех, кто делает ставку на террористические акты и политическое насилие. А причины и механизм этого вскрыл Достоевский.

— Вы взяли за основу знаменитую постановку Старого театра?

— Да, потому что за тридцать с лишним лет после премьеры в Кракове я ее не изменял и хочу сделать своего рода повторение. Конечно, оно не будет механическим. Хотя бы потому, что будут играть русские актеры на языке оригинала, а это уже другое выражение. Проблема с Достоевским всегда заключается в том, что в его произведениях много диалогов. Как сказал знаменитый литературовед Михаил Бахтин в своей книге «Проблемы поэтики Достоевского», «сознание героев Достоевского диалогизировано». Герои этого великого писателя реализуются в том, что они много говорят. Поэтому и надо предоставлять возможность актерам много говорить, чтобы можно было понять, кто такие его герои и к чему они стремятся. И если, к примеру, Шигалев не выскажет своих взглядов, то и не будет образа Шигалева. А ведь это один из первообразов тех, кто сложил теорию нового счастливого мира, в котором все люди будут «истинно равны».

— На «Бесах» с первого момента их появления на сцене все время была черная метка. Поставленный 90 лет назад Немировичем-Данченко в Московском художественном театре спектакль (он шел под названием «Николай Ставрогин») разгневал Горького, который увидел в нем «поддержку болезненных настроений части русской интеллигенции». Как далеки вы от предрассудка?

— На этот счет у меня выработался иммунитет. Если с «Преступлением и наказанием» и «Настасьей Филипповной» мы объехали весь мир, то на «Бесов» запрет был наложен почти изначально. Нам удалось выехать с этим спектаклем в Швейцарию и Англию, но по возвращении в Польшу без скандала не обошлось. Советское посольство в Великобритании предприняло демарш, заявив о нежелательности игры поляками «Бесов» в Лондоне. Так был омрачен наш успех на международном театральном фестивале. Но нет худа без добра. Спектакль заметил известный американский театральный критик и режиссер Роберт Бруштейн, который и пригласил в Нью-Хэвен повторить краковскую постановку. Она оказалась вдвойне памятной, потому что Лизу Дроздову играла, еще будучи студенткой, Мерил Стрип. Это было первое выступление на сцене ныне великой американской кинозвезды. Кстати, в начале 70 х я беседовал с Фурцевой, которую уговаривал разрешить мне снять художественный фильм «Бесы» с советскими артистами. Но она, тогда министр культуры, отрезала: ни в коем случае. Я и сам был не рад, что заговорил о признанном антиреволюционном произведении. Между прочим, политическая неприязнь к этому спектаклю отразилась и в Польше. Несмотря на то что «Бесы» не сходили со сцены в Кракове 14 лет, от этого спектакля не осталось никакого следа. Телевидение так и не решилось запечатлеть хотя бы одну сцену из этого спектакля-долгожителя. Так магически действовал тогда политический запрет. Поэтому, если постановка в Москве будет иметь успех, я рассчитываю перенести ее на экран.

— Почему, на ваш взгляд, сохраняется актуальность Достоевского?

— Мне кажется, сила его образов опередила свое время, потому что они написаны и портретированы не так, как мы привыкли в литературе, когда автор ищет какой-то прототип и старается его воссоздать в романе. Достоевский всегда объединял — часто весьма парадоксально — несколько образов. И довольно выразительно. Например, мужчину и женщину, благодаря чему я мог сделать японскую инсценировку с ведущим актером театра «Кабуки» Тамасабуро Бандо, который сыграл две главные роли — князя Мышкина и Настасьи Филипповны. А все потому, что в князе Мышкине явственно чувствуются элементы женского характера. Достоевский старых людей «награждает» детским поведением, соединяет всякого рода противоречия. Отсюда его образы, хотя и не писались для сцены, всякий раз отчетливы и выразительны. Когда я перечитываю Достоевского, то меня не оставляет впечатление, что его романы как бы сегодня написаны.

— За границей часто можно услышать, что Достоевский помогает постичь душу русского человека. Вы придерживаетесь такого мнения?

— Если бы талант Достоевского заключался только в этом, то он был бы малоизвестным писателем. А его знают во всем мире. Притягательность Достоевского в том, что он раскрывает внутренний мир человека вообще. В том числе — и мой. Потому и воспринимается везде как «свой» автор. Капитан Лебядкин, этот пьяница и прохвост, к сожалению, вполне может быть также и поляком. Знаю я и таких французов. Или профессор Степан Трофимович Верховенский — мало что эстет и моралист, а еще, как оказалось, никаким профессором не был. И мы знаем таких «профессоров». Знаем и таких революционеров, каких Достоевский представил в образе Шатова — наивных, глупых, не понимающих, в чем принимают участие. А его женские образы? Присмотритесь — они все в нашей жизни.

— Это оказывало на вас влияние при работе над Достоевским?

— А как же! Мои приключения с Достоевским начались с «Бесов». Знаете, все, кто дошел до премьеры в краковском Старом театре, были уже совершенно другими людьми, чем когда только расписывали роли. Достоевский требует от каждого, кто к нему приближается, обнаженного ответа на вопрос: «А кто я такой?» Когда я ставлю спектакли по Достоевскому, передо мной не отвлеченные образы, а живые люди, в которых я вижу свои недостатки и достоинства. Достоевский — это часть и нашей жизни.

Беседу вел

Валерий Мастеров

собственный корреспондент

«Московских Новостей»