Секс

В доме социальной помощи для инвалидов в Люблине секс за общественные деньги воспрещен.
Г-жа попечитель:
— И очень хорошо. Иначе здесь получилось бы такое инвестирование в бездну.
Пациент:
— Разве мы дети?
Г-жа психолог:
— Я понимаю потребности пациентов. Но если это парализует работу администрации, проблему надо было как-то решить.

«Голые фото» — это вопрос совести
Блокада секса имеет тотальный характер.
Томаш (в интернате он уже 12 лет):
— Извините, что вам пришлось ждать. Меня брили, у меня в руках слабость, сам не справляюсь. Если речь идет о сексе, то я вот что скажу. Посмотрите. У нас есть интернет. И любой сайт, где попадется слово «секс», заблокирован. Просто не открывается. И не только порнография. Вот недавно была статья о самом быстром в мире пассажирском самолете. И тоже эта страница у меня не хотела открываться. Несколько раз пробовал.
Кшиштоф (живет несколькими комнатами дальше, в интернате 9 лет):
— Когда писали об этих сексуальных скандалах в правительстве, тоже было заблокировано.
Томаш:
— Для нас интернет — это очень важно. Чаты, Скайп, новости, политика, покупки. Вот, посмотрите здесь на стене — недавно купил, барельеф Иоанна Павла II, очень красивый, деревянный. И представьте себе: в Люблине не мог такого найти. Во всех магазинах спрашивал. В 100 злотых всего лишь мне обошелся этот Папа. Или вот купил термометр, показывает температуру на улице и в комнате. Очень полезная вещь.
Но вернусь к блокировке в интернете. Вот у меня стоит такая программа для просмотра телепередач. И сейчас она у меня не работает. Это что, тоже связано с порнографией?! Я считаю, что в нашем контакте с миром не должно быть таких ограничений. Я понимаю — в школах. Но мы разве дети? То, что кто-то хочет посмотреть в интернете голых дамочек, а кто-то нет, — это должно быть вопросом совести. Я говорил об этом с директором, товарищи говорили, — не помогло.

Серверы зависли от порно
Г-жа психолог жалеет директора дома:
— Он хотел помочь, а сейчас ему за это достается. А это человек, который свои обязанности не ограничивает инструкцией. Он подходит к делу даже как психолог, расспрашивает меня о потребностях пациентов. Он ко всем индивидуально относится. Интернет — это был как раз новаторский замысел нашего директора. И кафе наше, пожалуй, единственное такое в Люблине. С него все и началось.
Дом на 98 пациентов, больше половины — мужчины. Личных компьютеров несколько десятков. Кому-то помог PFRON (Государственный фонд реабилитации инвалидов), кому-то купили семьи. Компьютеры у пациентов в комнатах.
Г-жа психолог:
— По замыслу наш дом должен быть местом, куда попадают люди относительно молодые. Реабилитируются, учатся самостоятельно функционировать, а потом возвращаются в общество. Большинство мужчин у нас — это такие, кто, например, упал со строительных лесов. Некоторые по пьяному делу. Для многих основой их социальной значимости был физический труд. Образования у них нет. И когда они оказываются в инвалидной коляске, то верят, что значат теперь меньше нуля. У нас было несколько старых компьютеров, и директор, один из лучших людей, которых я знаю, очень заботливый, задумал организовать интернет-кафе. Чтобы пациенты могли развиваться. Чтобы, возможно, начали работать через сеть. Благодаря этому наши мужчины ожили. Но, увы, когда они дорвались до интернета, то стали висеть на порносайтах. Это парализовало работу нашей администрации, нельзя было даже денежный перевод сделать.
Дом, который находится в ведении городских властей, получил быстрый интернет. Но уже с ограничениями. Кафе уже нет, интернет, кто хочет, — в комнате.
Г-жа психолог:
— Сотрудники обратили мое внимание, что пациенты смотрят эти сайты. Спрашивали: разве так должно быть? Я окончила Люблинский католический университет, я католичка, но не лезу никому в душу. Я понимаю потребности наших обитателей, в том числе и смотреть эротику, но если они получили интернет в подарок, то он не их. Они за интернет ничего не платят.
Директор Яцек Яблчинский:
— В законе не сказано, что в доме социальной помощи должен быть интернет. Когда зависли городские серверы, то по маршрутизаторам установили, что это из-за компьютеров у меня.
Гжегож Хунич, заведующий отделом информатики и телекоммуникации городской управы:
— Мы среагировали на жалобы администрации. Поставили фильтры, обязательные для городской сети. А когда один дом потребляет столько трафика, как пять департаментов городской управы, то здесь, похоже, что-то не так. Мы проверили, в чем тут причина, оказалось, что это из-за эротических сайтов и фильмов, которые скачиваются в массовом масштабе.

Я отстаиваю свое достоинство
Свою прежнюю жизнь, в которой он занимался скупкой металлолома и имел транспортную фирму, Мариан подытожил кратко:
— Мне ноги отрезали, и все кончилось.
После инсульта, с частичным левосторонним параличом, он попал в дом социальной помощи. Провел в нем десять лет.
— Что мы теперь можем? Только посмотреть. А что еще? В интернете была такая статья, что актриса Анна Муха очень «секси». Но из-за этой блокировки у меня не открывалась. Я тогда почувствовал себя дискриминированным.
По этому вопросу он обратился в прокуратуру, чтобы та установила, имеют ли право обитатели дома на то, чтобы с ними обращались, как с людьми.
— Я вел речь о лишении нас свободного доступа к интернету. Прокуратура передала дело полиции, а та заявила, что не усматривает преступления. И тогда я почувствовал себя отбросом общества, — говорит Мариан. — В такие вот времена живем. Но послушайте! Здесь не в моих интересах дело, а в интересах пациентов. Я человек ответственный. У меня трое детей, 60 лет за плечами. В доме-интернате я вел библиотеку. Бывало, брал книги в городской библиотеке. Наши обитатели просили меня выбирать эротические названия. Я немного смущался спрашивать в городе. Библиотекарши усмехались себе под нос. Им-то к чему такая литература. Но секс в доме и так был и будет. Мой сосед по комнате, тоже с левосторонней парализацией, покупал ношеные дамские трусики. Например, у прачки. Когда он умер, оказалось, что у него этих трусиков небольшая коллекция.
— Некоторые хотят похвастаться. Что вот приходила женщина, что еще могут, что была близость в виде поцелуев или прикасаний, и вот, пожалуйста, доказательство — трусики. Но здесь-то все друг у друга на виду, чтобы поверить, что это правда, — говорит Стефан; он в доме десять лет, несколько лет кустарничал, выреза́л уплотнительные прокладки. — Я не хожу. Это после менингита. Но руки удалось разработать. Пока мама не умерла, мы жили в деревне. Сначала у меня была трехколесная чешская инвалидка. Ну, а потом выхлопотал машину получше — «Трабант» с полуавтоматической коробкой. Он у меня на весь ресурс откатался. Потом еще один. И знаете, мне страшно не хватает этой свободы. Извините, что я вот так на боку, под полотенцем все время лежу, но так получилось. У меня пролежень между ягодицами, он плохо заживает. Ноги отекают. Чувствительности нет от поясницы вниз. Но секс в голове есть. Будучи здесь, как в тюрьме, я чувствую это напряжение. Онанизм при моем заболевании невозможен. Но достаточно, чтобы только какая-то женщина присела на кровать и поговорила. Я сразу чувствую облегчение, релаксацию. Я дисциплинированный. Не хочу даже ничего показывать, чтобы себя не скомпрометировать, чтобы та женщина, из персонала, когда заходит ко мне в комнату, не почувствовала, что мне что-то такое надо. Я не хочу, чтобы на меня показывали пальцами.

Интерес к женскому телу
Томаш:
— Я в своем уме и в твердой памяти, но, к сожалению, моя болезнь, прогрессирующая мышечная атрофия, помимо моей воли, ограничивает меня на каждом шагу. Я никогда не работал. Известное дело, у здорового человека другие возможности встретиться с женщиной — пригласить на чай, на кофе. У меня, увы — нет. Я католик, верующий человек. Хожу в костел, здесь, в нашем районе. В костеле служба торжественнее, я ее сильнее переживаю, чем в нашей интернатской часовне. Стараюсь жить в соответствии с нормами, этикой. Я не стремлюсь к тому, чтобы посмотреть эти сайты с женщинами любой ценой. Но и не скажу, что их не смотрю. Хотя вера говорит, что это грех.
Стефан:
— А вот Кшиштоф? Ему персонал устроил скандал, что смотрит порнуху. И что к нему пациенты ходят. Но ведь когда он этот фильм смотрел, может, он не думал о своем несчастье, о том, что он парализован, о той большой дырке, которая у него на ляжке образовалась от пролежня. Уборщица сказала, что не только смотрел, а давал смотреть этому Каролю, который с ним в комнате. Молодой парень, вообще не двигается, говорить не может, только лежит. Так с детства.
Кшиштоф:
— Кароль себе на уме. Он все скажет по-своему. Лицом показывает, головой покачает. А вот что фильмы эти он у меня смотрел — это все болтовня. Я по профессии каменщик. Помогал брату крышу жестью крыть. Поскользнулся. Перелом позвоночника, ходить уже не буду. Сначала как овощ, сейчас немного двигаю руками. Я, например, любил на «Виртуальной Польше» смотреть «Девушку месяца», рейтинг этот. А вот Стах из третьей — он только голых баб и смотрел. Его сейчас в больницу отправили из-за пролежней. Я на железной дороге раньше работал. Недавно мне семья ноутбук купила.
Томаш:
— Я могу сказать, что я смотрю. Я не святой. Мне это интересно. Красота женского тела. Порнография для меня слишком вульгарна. Вы знаете сайт журнала «ЦKM» [«Журнал каждого мужчины»]? Тоже заблокирован. Я секретарь совета пациентов, нашего самоуправления. Я собирался поставить вопрос об интернете, но я в совете единственный мужчина. Женщины на эти дела смотрят иначе.
Гжегож Хунич, зав. отделом информатики и телекоммуникации городской управы:
— Если эскалация напряжения будет постоянной, мы вообще выключим подопечным интернет. Мы, как управа, не будем далее поддерживать такого типа действия. За общественные деньги. Со стратегической точки зрения, мы должны, прежде всего, обеспечить администрацию.

Дамы играют в бридж
Во главе самоуправления стоит госпожа Анна. Магистр сестринского дела.
— Профессиональные знания позволяют мне с достоинством сносить мою болезнь, — говорит она. — Что поделать. У меня еще действуют руки. Я из числа тех, у кого нет компьютера. Поэтому меня интернет особо не интересует. Я из поколения 60-х. Но я все же считаю, что есть столько иных проблем, затрагиваемых в интернете, что тот, у кого есть доступ, может для себя найти что-то не только интересное, но и то, что по-настоящему увлечет. Ведь там есть и книги. На этом этаже, где когда-то было кафе, живет много алкоголиков. Печально, но факт. Вот это люди, которые получают удовольствие от таких сайтов в интернете и стремятся к ним. И сейчас, когда появились определенные ограничения, возмущаются. А здесь есть чем заняться. У нас прекрасно развитая реабилитация, с женщинами мы играем в бридж. Я думаю, что есть другие, более серьезные проблемы, чем этот интернет. Например, поломки лифта.
Каковы же другие проблемы? Пациенты называют:
— Главное, чтобы не было цензуры.
— Чтобы над дверями комнат со стороны коридора были сигнальные лампочки. Мой сосед не ходит, выливал в туалете мешочек с мочой. Ногу поставил на унитаз, она соскользнула внутрь. У него слабые руки. Не смог вытащить. Нажал на тревожную кнопку в ванной комнате. Полтора часа ждал, пока кто-то из персонала появился. Лампочка сигнальная загорелась в дежурке, но там, похоже, никого не было. А если бы лампочка была и в коридоре, то кто-то бы заметил.
— Туалетная бумага такая тонкая, что, когда возьмешь рулон в руки, в ней дырки появляются. У человека такое чувство, что ладонью подтирается.
— Ниша под душем очень маленькая. При мытье вода вытекает в прихожую.
— Чтобы персонал был доброжелательным. Соседу, у которого атрофия мышц и руки плохо двигаются, поставили в комнату телевизор без пульта. Он обратился в администрацию — без результата. Так что он провел трехдневную голодовку. И его мама шуму наделала. Только тогда дали другой телевизор, с пультом.
— Тех, кто вообще не может двигаться, укладывают в кровать в 7 часов вечера. А летом им хочется подольше посидеть на воздухе.

Проститутка уже не приходит
В Голландии в некоторых районах органы самоуправления выдают дотации инвалидам на услуги проституток. На Западе действуют фонды, которые помогают в организации сексуальных контактов. Помимо Голландии, так происходит в Дании и Швейцарии.
Стефан:
— Наше общество еще до этого не доросло. Нас плохо понимают. Конечно, многие бы этим воспользовались. Но какая проститутка на это пойдет? Разве что за дополнительную плату?
Мариан:
— Тут неподалеку публичный дом. К одному сюда ходила проститутка.
Г-жа психолог:
— Я уже слышать об этом не могу. Пациенты говорили с такой улыбочкой, словно хотели сказать: «Пусть хоть одному будет легче».
Мариан:
— А перестала приходить, потому что в конце концов она его обокрала. Деньги пропали и пульт от телевизора. Большой был шум, — он обвинил соседей, что взяли пульт.
Томаш:
— Того, что есть в Голландии, у нас долго еще не будет. Я думаю, что большое вызовет удивление, что у инвалида могут быть такого рода потребности.
Медсестра:
— Мы не живем как голландцы, у нас и эвтаназии нет, как у них. Мы — это что-то другое, мы поляки, и у нас несколько другие принципы. Я думаю, что надо ориентироваться на общепринятые социальные нормы. Я бы поддержала такое решение, но тогда я и зарабатывать должна, как в Голландии.
Кшиштоф:
— Я очень этому был бы рад. И медсестрам было бы спокойно.

Они хотят, чтобы к ним прикасались
Альдона, молодой социальный работник:
— Если бы пациенты могли пользоваться услугами проституток, то, возможно, их мир сконцентрировался бы на этом, а не на нас. Хорошо, что этого секса в интернате уже нет. Думаю, что необходимо было снизить такое всеобщее возбуждение, которое здесь царит.
Кристина, медсестра:
— А зачем им эти сайты? Скажите, пожалуйста. Сейчас они смотрят в комнатах, потому что, когда они одни, могут делать ТО, что хотят… Я не один интернат видела. А этот — единственный, в котором я вижу, что мужчины, не обязательно такие уж беспомощные, такие уж совсем больные, живут тут и всё чего-то выдумывают, не только в смысле эротики, а вообще. У них вечное недовольство и какие-то капризы: не хочу белый хлеб, а хочу черный, не хочу ветчину, а хочу клёцки. Вечно их что-то не устраивает!
Г-жа попечитель:
— Секс — это скользкая тема и, так сказать, основополагающая.
Медсестра:
— Больше не к чему придраться? Тогда о сексе. Известное дело: когда не о чем говорить, то или о деньгах, или о сексе. За пребывание здесь они платят смешные деньги. Их пенсия, допустим, 500 злотых, а отдают 300. Им тут очень даже неплохо. Манипулируют дирекцией, сотрудниками, собственными семьями, грызутся друг с другом. А все сводится к одному: они как мужчины не состоялись, вот что я вам скажу.
Г-жа попечитель:
— Нечего устраивать из интерната пятизвездочный отель. Они должны согласиться с тем, что это дом помощи, здесь не предусмотрен «full service».
Медсестра:
— Понасмотрится этого интернета, а зачем он ему нужен? В нормальных условиях, домашних, скажите, пожалуйста, что нам нужно? Чтобы мы пришли с работы, отдохнули, хорошо поужинали, легли и выспались. Потому что нас на следующий день ждет активность. Господин директор слишком много пациентам разрешает. Дает, а не требует. Это как с капризным подростком. Иногда твердая рука — это лучше.
Г-жа попечитель:
— Да что там интернет! Достаточно войти в некоторые комнаты — на стене плакаты с голыми женщинами, календари какие-то.
Медсестра (вздыхает):
— А ведь говорили. Столько денег, наших денег вложили в ремонт. Будем беречь. Где там!..
Г-жа попечитель:
— И для них именно эти плакаты — это еще и отличный способ сексуального возбуждения. Насмотрится на такую женщину — и сразу включается воображение. Больное воображение.
Медсестра:
— А если уж насмотрится…
Г-жа попечитель:
— То хочет перейти к действию. Некоторые вообще домогаются, чтобы к ним чаще прикасались. При мытье.
Медсестра (несколько нервно):
— И потом таким взглядом, извините, самца, не таясь, посматривают на этих молоденьких девушек. Скажите, это что, жизненная необходимость?! Разве ЭТО такое важное? Есть ведь и другие здесь, которые занимаются иного рода делами. Вот, например, пойдет и поможет на кухне, что официально вообще-то не разрешено, но хоть полезно.

Взгляд, в котором желание
Младшая медсестра:
— Бывает, разные словечки бросают, едкие. Поведение такое первобытное, животное. А еще взглядом оценивают формы молодых сотрудниц. Отсюда еще одна проблема, не только сексуальная. Это желание поговорить. Здесь каждый хочет высказать свои беды, печали и так далее. Поэтому какие-то вздохи, пристальные взгляды. Раздевание нас глазами. Постоянно подглядывают, когда выполняешь процедуры соседу, я вот его умываю, должна наклониться. А для второго — возможность что-то высмотреть. И смотрят. На нас, на наше тело, на всю тебя. А раз случилось даже, что шлепнули по ягодицам…
Медсестра:
— Если бы один раз! А эти как будто случайные касания? Вы бы хотели, чтобы вас так «приласкали»? К вам когда-нибудь кто-нибудь так притирался? Я не говорю здесь о неосознанных прикосновениях, спастических… Но мы же здесь не для того, чтобы кого-то по судам таскать. Мы должны все терпеть, потому что выполняем свои обязанности. Умыть, одеть, накормить.
Мариан:
— Пожилые женщины в доме социальной помощи красятся. Некоторых это удивляет: зачем? Например, пани Зофья — я ее знаю, потому что она работала кондуктором трамвая. На коляске, но очень ухоженная. Хотя в последнее время слегка похудела. Ну, все-таки 78 лет. Она красится, потому что хочет нравиться. Чувствовать себя женщиной. Быть уважаемой. Мужчина тоже старается оставаться собой, но по-другому.
Г-жа попечитель:
— Они открыто не говорят, но мы знаем, в чем дело…
Медсестра:
— Ведь он не скажет: прошу прощения, но я бы хотел вас трахнуть. Не может этого сказать, потому что ведь этого не сделает, а что тогда зря говорить. Но он и говорить ничего не должен. Достаточно, если во время процедуры у него встанет, сперма по рукам течет.
Г-жа попечитель подтверждает:
— При некоторых процедурах у пациента случается эрекция. Ведь эта часть тела тоже нуждается в уходе. Понятно, физиология. Такая у нас работа. Но физиология — это до того момента, пока они себя не возбуждают. А некоторые себя специально возбуждают. Это легко распознать: они тогда смотрят нам в глаза и ждут нашей реакции.
Младшая медсестра:
— Смотрят на нас взглядом, который выражает желание быть с женщиной. Ждут реакции. Как она поступит? Засмущается и убежит? То есть она почувствует мое превосходство, а я покажу свое Я — мол, я здесь мужчина, такой типичный самец, я здесь главный. Или будет наоборот? И он чаще всего не ожидает твердой позиции, дистанцирования. Каждый раз идет такая борьба. Мне это как-то удается. Никакое сопереживание, никакая симпатия во внимание не принимается. Тогда пациент не переступает эту грань. Потому что есть одно важное правило: при работе с больным необходимо отключать эмоции.

Имена пациентов интерната изменены.

 

Из книги «Дьявол и плитка шоколада», изд. Agora 2015, шорт-лист премии им. Р. Капустинского