ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

После короткого, но увлекательного путешествия в Москву, Тверь (где я участвовал в научной конференции) и Петербург - а это была моя первая (надеюсь, не последняя) поездка в Россию - я еще охотней, чем прежде, читаю тексты, посвященные России. На этот раз мое внимание привлекла статья преподавателя Ягеллонского университета Михала Богуна "Российская псевдоморфоза" ("Пшеглёнд политичный", №70, 2005). Автор, в частности, пишет:

"В „Закате Европы" Освальд Шпенглер ввел понятие "исторической псевдоморфозы", одним из самых выразительных примеров которой была у него Россия после Петра Великого. Сам термин взят из лексики минералогии, где означает минеральное образование, внешняя кристаллическая форма которого не соответствует внутреннему строению и химическому составу. Внутренняя структура "исторической псевдоморфозы" противоречит тому, что рисуется взгляду наблюдателя. Вид ее вводит в заблуждение. Во время чтения книги Юрия Афанасьева мне очень часто приходил на ум этот термин в его первоначальном, минералогическом значении. Россия - это страна, построенная из мнимостей, внешняя форма которых не соответствует тому, что скрывается под окружающей их оболочкой; она полна явлений, которые уже в самом семантическом слое не только что-то скрывают, но и обманывают неадекватностью данных им определений".

Что ж, например, все мы знаем, что коммунизм в России рухнул. Но действительно ли рухнул? После поездки, продолжавшейся всего неделю, трудно сказать что-то с уверенностью. Можно все-таки попытаться описать впечатления. А они довольно разнообразные, в том числе и совпадающие, хотя бы частично, с вышеприведенным суждением. Поражает взаимопроникновение в одном и том же пространстве советской символики (всяческих эмблем, "украшающих" вокзалы или "памятники истории" советской империи) и реалий капиталистического мира. Гуляку, бродящего по несколько отдаленным от центра местам Петербурга, поражает выход на улицу, носящую гордое название... Диктатуры Пролетариата. Смешение языков - вот первое, может быть поверхностное, впечатление. Обратимся к статье Богуна:

"Афанасьев предлагает нам на первый взгляд известный сюжет. Сюжет о России, стоящей на распутье, - тему, как он сам признаётся, истертую и скучную. Российские распутья, точки, где она раздирается между демократией и авторитаризмом, Востоком и Западом, традиционностью и новизной, занимают историков, мыслителей и художников уже не меньше двух столетий. Однако сегодня эта страна стоит перед окончательным выбором, от которого зависит не только ее будущее, но и судьбы Европы и всего мира. (...) История сохраняет там важнейшее значение, так как Россия даже в сегодняшнем виде "несовременна". Она представляет собой псевдоморфозу современности, не умея освободиться от прошлого. Даже эта неспособность, считает Афанасьев, запрограммирована предшествующей историей. Об этом и рассказывает его книга. Но говорится в ней и о том, как не следует от нее освобождаться. Рецепты, которые предлагает сегодняшняя власть, опасны. Осуществление планов Путина, тщательно скрываемых от общества - как и пристало сотруднику тайной полиции, - может оказаться слишком дорогостоящим и по сути дела ведущим в никуда. Это-то и делает Россию опасной как для самой себя, так и для других".

Автор производит подробный анализ "вербальных фантомов" Путина и приходит к заключению:

"В истории России по-прежнему выступает союз либералов со сторонниками корпоративности, вызванный убеждением в незрелости русских либо уверенностью в нехватке времени на проведение эволюционных перемен. Это тоже источник путинской "управляемой демократии", представляющей собой попытку модернизировать общество без активного участия граждан. Таким образом, все полагается навязывать сверху, создавать государственными "fiat" ["да сделается"], воспитывать население, словно непослушных и не слишком умных детей. Проблема, однако, состоит в том, что недоверие приобретает крайние формы. Путин, язвительно констатирует Афанасьев, ведет себя так, словно он по-прежнему офицер тайной полиции. Вместо того чтобы быть президентом, он стал "шпионом №1" в собственной стране: лавирует, сбивает со следа, запускает пробные шары, манипулирует... А ведь он мог бы быть "политиком №1" - сообщать народу, что он думает по вопросам, которые всех тревожат".

В конце Михал Богун пишет:

"Книга Афанасьева - это не только и исключительно критика прежней и современной России. Автор дает также некий рецепт, положительную картину, представляющую собой возможный вывод из его исторического и политического анализа. Перед Россией, как всегда, два пути. Первый, "типично" русский, то есть авторитарный, состоящий в сосредоточении администрации и силовых органов в одних руках. И все это ради достижения определенной цели, о которой общество ничего не знает и знать не должно. Второй путь исторически "чужд" России. Это демократический путь, основанный на компромиссе власти с обществом. Стратегия демократической модернизации кажется ясной, хотя она наверняка нелегка: ликвидация привилегий, демонополизация, свободный рынок, гласность политической жизни, прозрачность хозяйственной и административной деятельности, равенство перед законом, соблюдение общеобязательных, для всех одних и тех же принципов. Однако начать надо с людей - и этим выделяется проект Афанасьева. Высшая цель - возникновение среднего класса, благодаря которому можно будет преодолеть социальную поляризацию, ныне достигающую критической точки. (...) Основа афанасьевского проекта - последовательный политический и экономический индивидуализм. Выживание и развитие России будет зависеть от человеческого капитала, а не от природных ресурсов, распродажа которых поддерживает экономику на плаву. Российская "экономика ренты" опирается на торговлю сырьем, прежде всего минеральными ископаемыми, которые благодаря интенсивному развитию Китая и ближневосточному конфликту сохраняют высокие цены, порождая впечатление, что мягкая диктатура Путина достигает хозяйственных успехов.

В утверждениях русского историка, по-видимому, немало верного. Думаю, что его суждения можно поддержать еще одним аргументом. Не следует путать рост ВНП с ростом национального богатства. (...) Национальная продукция брутто может возрастать, а народное богатство - одновременно убывать. Гипертрофическое развитие рынка товаров и услуг определенного типа, обычно связанное с грабительской эксплуатацией природного сырья и не сопровождающееся надлежащей политикой в относшении других системных компонентов национального богатства, может привести не только ко всеобщему обнищанию населения, но и к хозяйственному кризису. Это вполне может произойти в России, которая ныне потребляет остатки основного капитала времен коммунизма, а опирается главным образом на сырьевую базу. Но - о чем тоже говорит Афанасьев - российские природные богатства, их качество и величина запасов - это еще один миф. Пока, однако, власти хватает его для поддержания элементарного социального и экономического порядка. В России нужно возродить общественный капитал - вот главный вывод. Это произойдет, если в российском обществе укоренятся либеральные ценности: самостоятельность, ответственность, трудолюбие, новаторство, порядочность, готовность к конкуренции fair play, то есть черты, хотя автор этого уже не написал, традиционно буржуазные.

Но это не единственный вывод, который можно вынести из чтения этой книги. Думаю, что замысел Афанасьева идет гораздо глубже, вплоть до оснований исторической жизни России. Рецепт на "панархию" - разумеется, не анархия, а необходимость превратить российских граждан... в нацию. Конечно, в нацию в современном, политическом смысле этого слова. Не случайно русский историк недвусмысленно выступает за унитарный характер государства, а далеко идущую региональную автономию в виде анархически управляемых губерний считает укреплением предрассудков средневековья. Здесь сквозит образ государства, основанного не на местных особенностях и феодальных доменах, а на равных правах и свободах всех граждан и их непосредственной активности. Тогда все - независимо от этнического происхождения, родного языка или религии - станут унифицированным политическим множеством, которое будет связывать общая, хранимая в памяти и понимаемая история, общая территория и единообразный правовой порядок. Это образ суверенной нации, свобода которой построена на том, что каждый из ее членов представляет собой субъект, а не объект. В конечном счете это образ десакрализованной нации, объединяющей граждан независимо от их веры и этнической принадлежности. И это, пожалуй, единственный шанс для России, где сакрализация нации-народа всегда оборачивалась сакрализацией власти и государства, для страны, которую населяет множество этнических общностей, где говорят на разных языках и молятся разным богам. Чтобы выжить, российские граждане должны стать политической нацией, объединяемой не ложным национальным самоопределением или страхом перед повелевающей рукой власти, а гражданскими свободами и возможностью непосредственной активности в публичном пространстве, принадлежащем всем. Быть может, тогда Россия перестанет быть опасной".

В том, что она опасна, не так давно убедился выдающийся поэт и переводчик (прежде всего Мандельштама) Ярослав Марек Рымкевич. В интервью, которое он дал Кшиштофу Маслоню для газеты "Жечпосполита" и которое Маслонь теперь включил в свою книгу "Евреи, Советы и мы" (Варшава, 2005), Рымкевич говорит:

"Несмотря на возраст и опыт, я, собственно, до сих пор не знаю, что думать о России и русском народе. Иногда я действительно думаю о нем с презрением и ненавистью. А иногда - с любовью и нежностью. Иногда мне кажется, что народ, который причинил своим соседям и всему человечеству столько зла, который душил, убивал, вешал литовцев, татар, поляков, чеченцев, да все народы, с которыми он соседствует, - вообще недостоин существования. (...) Такой дурной народ должен исчезнуть с поверхности земли - пойти на север и утопиться, целиком, в Белом море. А иногда я думаю о русских с любовью и огромной болью, вспоминая, что это страшно несчастный народ, затянутый в маховики истории и подвергнутый там жутким пыткам. Но если это так, если это невинный народ, который со времен татарского нашествия все время попадал в руки каких-то чудовищ и палачей, которые его мучили, - то Иван Грозный, то Петр I, то Ленин, - значит, надо смотреть с восхищением, даже с восторгом на то, что несмотря на все эти страдания, которые его встретили, он сумел произвести на свет Тютчева и Мандельштама. (...) То есть надо так читать русских, так их слушать, чтобы при этом нам открылась истина об их предназначении. Ее находишь, и даже в больших количествах, у Шостаковича. Но я знаю наверняка, что история между Польшей и Россией еще не завершилась, что в ней наступят еще страшные и очень дурные вещи. Это очевидно, так как в истории чаще наступают очень страшные и дурные вещи, а милые и приятные случаются редко".

Разумеется, нет причин, по которым к этим катастрофическим предсказаниям поэта не следует относиться серьезно. Но, как обычно бывает с предсказаниями, лучше всегда держаться от них на расстоянии - хотя бы для того, чтобы они не подтверждали сами себя. Лучше обращаться к более приземленному анализу политических перемен в России, какой мы находим в цикле высказываний различных политологов на страницах "Европы" (2005, №19) - отличного, как ни странно, еженедельного приложения к бульварной газете "Факт". Польским читателям (что важно) представляет свою точку зрения Глеб Павловский в интервью, озаглавленном "Почему Россия не будет просить прощения", которое взял у него Мариан Сельский:

"Анализ своей истории в России не является темой политической дискуссии. Нами в большой мере управляет прошлое. Мы же никоим образом не можем его себе подчинить. (...) Насколько для СССР отправной точкой была большевистская революция 1917 года, настолько для сегодняшней России - Великая Отечественная война. Хотя это выглядит парадоксом, Российская Федерация, сравнительно молодое государство, которое в июне этого года будет отмечать 15-летие своего суверенитета, реально порождена - по крайней мере в сфере общественного сознания - периодом II Мировой войны и победы 1945 года и из них исходит. (...) Отдавая себе отчет в том, что плохо понятый идеализм может быть причиной кровавых конфликтов и репрессий, я хотел бы подчеркнуть, что среда, в которой я рос, весь этот советский мир, который я помню, почитал высокий идеализм, иногда доходя до фанатизма. Однако он опирался на систему высоких нравственных ценностей. Думаю, что Россия не вполне осознаёт вес и значение советского наследия, если говорить о ее собственном самоопределении. Процесс переоценок, который позволил бы увидеть близость систем ценностей и прямое влияние на наши позиции опыта советской эпохи, еще не начался. Зато пока что он становится причиной конфликтов с Западом. Для государств Западной Европы и в особенности для США Советский Союз был всего лишь преступным режимом, "империей зла". Наше видение и оценка СССР совершенно иные. (...) В ситуации, когда позиции обеих сторон в вопросе оценки прошлого так сильно определяются игрой политических противоречий, о примирении не может быть и речи. Тем не менее теоретически оно выглядит возможным. (...) Однако мне не кажется возможным обратный ход стрелок больших часов и возвращение к прошлому. Этот этап у российского народа уже позади, и я хочу подчеркнуть, что в России сейчас не позволят вернуться к положению начала 90-х. В сознании русских этот период запечатлелся как время, когда бесконечного каялись и признавались в той или иной вине. Преувеличенное покаяние в конце концов выродилось в нечто вроде национального нигилизма. Наступило пресыщение. Сегодня уже нет возврата к той эпохе. Тем более что в ощущении большинства российских граждан готовность к раскаянию умело использовалась в политических интригах и подвергалась далеко идущим манипуляциям со стороны наших партнеров. Лимит христианской готовности ко всеобщей исповеди в России уже исчерпан с избытком".

Глеб Павловский - как известно, политолог. Я, похоже, предпочитаю разговаривать с историками.