ХРЕСТОМАТИЯ ПЕРЕД СУДОМ ПОТОМКОВ

Из полутора десятков профессоров-поляков, преподавателей Императорского Варшавского университета, созданного в 1869 г. вместо закрытого Главного училища, пожалуй, самой худшей репутацией пользовался Теодор Вежбовский (1853-1923), историк, издатель источников и библиограф. В укор ему ставили чтение лекций на русском языке по истории польской литературы (с 1882): якобы этим он вообще загубил возможность преподавать по-польски. Его лекции вызвали всеобщее возмущение: польская печать, выходившая в Австрии и Пруссии, выражала это открыто, скованная цензурой печать Царства Польского - намеками. Возмущение было еще сильнее из-за того, что предыдущий кандидат на чтение этого курса Петр Хмелёвский решительно отказался принять сделанное ему предложение, тем более что знаменитый своей политикой русификации Александр Апухтин хотел разделить курс на две части: до XV века его должен был читать поляк, а о следующих столетиях, полных конфликтов Речи Посполитой с восточным соседом, - русский.

На создание кафедры польского языка и литературы Александр II дал согласие в январе 1881 г. - правда, не в качестве самостоятельной, а в составе кафедры славянской филологии. Однако и так, пишет биограф Вежбовского Э.Гацон-Домбровская, "радость польского общества была повсеместной". Ее сменило разочарование, как только стало известно, что лекции будут читаться по-русски, а не по-польски, как предусматривалось первоначально. Как вспоминает один из современников, сам Александр II, по слухам, смеялся "над глупостью своих исполнителей, когда ему сказали, что польский язык полякам в их собственной стране преподается по-русски", но власти, управлявшие образованием в Царстве Польском, твердо на этом уперлись. И вот начали искать кандидата-поляка, у которого не было бы угрызений совести честного человека. "Нашли Теодора Вежбовского, человека, не лишенного научных знаний, но мерзейшего карьериста, - и сразу все свихнулось". Так писал Станислав Кшеминский, бывший член национального правительства во время восстания 1863 года. И далее: "Литература г-на Вежбовского - это литература для русских: молодежь на его курс не ходит, ибо предмет не обязательный, а лекции отпугивают". Такое же мнение выражал правовед и публицист Станислав Кошутский (1872-1930) в опубликованной многие годы спустя автобиографии. У него мы читаем, что курс Вежбовского подвергался бойкоту, так как он взялся читать его по-русски "вопреки требованиям молодежи, чтобы власти ввели преподавание этого предмета по-польски".

Разочарование, возмущение и гнев были тем более велики, что от такого курса многого ожидали. В обстоятельствах того времени, когда постановлениями Комитета по делам Царства Польского 1868-1869 гг. русский был введен в государственных школах как язык преподавания, уроки польского оставались единственным источником знаний не только о родном языке и литературе, но и о польской культуре. Намерения же властей, совершенно очевидные, состояли в том, чтобы и обучение польскому стало еще одним орудием русификации. Как пишет исследователь системы образования в Царстве Польском, "знакомить учащихся с историей польской литературы или оригинальными литературными произведениями не дозволялось". Даже польскую грамматику преподавали по-русски и в точном соответствии с преподаванием русской грамматики.

Невольно думаешь, что в каком-то смысле, хотя и в фундаментально изменившихся условиях, повторялась ситуация эпохи Речи Посполитой, когда учащиеся иезуитских коллегий, независимо от того, на каком языке говорили у них дома, были обязаны переводить латинские и греческие тексты на польский, а польские - на латинский и греческий. В результате они приобретали умение пользоваться языком Рея и Кохановского. Однако, если им это не подходило, они могли пойти в какую-то из других школ, в том числе и иноверческих, в то время как в Царстве Польском времен Апухтина мужские гимназии были только государственными (частные гимназии были разрешены лишь после революции 1905 года).

Русификация образования, проводившаяся столь безжалостно, находила свое соответствие в Пруссии, где точно так же проводилась германизация. И настолько близкое соответствие, что свою знаменитую новеллу, показывающую трагедию польского ребенка в русской школе, Генрик Сенкевич сначала напечатал в Галиции под заглавием "Из записной книжки репетитора", чтобы, изменив некоторые реалии, затем опубликовать ее с согласия русской цензуры под названием "Из записной книжки познанского учителя". Общество было возмущено и русификацией, и германизацией, тем более что с этим контрастировало положение в Австрии, где, как известно, после получения Галицией автономии наступила полная реполонизация образования - от высших учебных заведений вплоть до начальных школ. Из галицийской печати можно было также узнавать об успехах русификации и германизации в остальных двух частях разделенной Польши.

Составленный Вежбовским учебник возбуждал возмущение еще и потому, что в вышедшей раньше книге для чтения Петра Дубровского (компилятора, о котором Петр Хмелёвский писал, что тот "не чувствовал тонких различий между родственными языками - польским и русским - и допускал многочисленные ошибки против духа польской речи") вступления и примечания к отдельным произведениям давались только по-польски, по-польски и по-русски приводились заглавия вошедших в книгу для чтения отрывков, а в конце был польско-русский словарик. Не было русских объяснений и в вышедшей почти одновременно (1 изд. - 1882-1883) книге для чтения Антония Бондкевича, отличавшейся, по словам его биографа, "хорошим отбором и богатством материала". То же касается и вышедших позже "Польской книги для чтения" Юзефа Лукомского (чч.I и II, Варшава, 1890 и 1893) и "Хрестоматии польских писателей" Максимилиана Лышковского (ч.I, Варшава, 1895).

Общественность никогда не забыла и не простила Вежбовскому то, что его учебник до самого конца российского владычества оставался единственной книгой, содержавшей объяснения по-русски. Возмущались не только русской "оправой" польских текстов, но и помещенным в конце "Словарем архаизмов, провинциализмов, иностранных слов и латинских выражений", где все объяснения Вежбовский давал только по-русски. Вдобавок хрестоматию подготовил тот же человек, который почти одновременно стал по-русски читать лекции в отнятом у поляков университете. Таким образом, она по многим причинам не служила польско-русскому сближению, так же, как и включение в список обязательного чтения "Тараса Бульбы", о котором даже начальник пётрковской жандармерии писал в 1880 г., что учитель русского языка безо всякой необходимости заставляет читать на уроках те отрывки романа, которые "оскорбляют национальные чувства польских учащихся", ибо говорят о взаимной ненависти поляков и русских, в то время как у того же Гоголя можно найти и такие сочинения, которые "говорят о дружбе этих народов".

Напрасно Вежбовский пытался оправдать свое решение преподавать по-русски, объясняя, что еще один отказ либо вообще прикончит самую возможность курса польской литературы, либо приведет к тому, что курс поручат русскому. Он также напоминал, что его курс охватит всю историю польской литературы, а не только период до начала XVI века. Но его попытка поместить эти объяснения в тогдашней варшавской печати встретилась в 1882 г. с отказом ряда редакций. До всеобщего сведения Вежбовский сумел довести их только в начале ХХ века. В памяти школьников того времени он остался главным образом как автор хрестоматии по литературе для средних школ, о которой автор примечаний к "Сизифову труду" Стефана Жеромского написал, что "в результате тенденциозного подбора текстов в согласии с навязанной властями программой" она не давала "подлинной картины нашей национальной словесности". Как и книга для чтения Петра Дубровского, она, пишет комментатор, была полна сознательных искажений и очищена от "опасных" текстов, способных помешать в деле русификации молодежи.

В "Сизифовом труде" Зыгер читает один из многих, совсем неинтересный текст из хрестоматии Вежбовского. Одноклассники, видя, что начинаются обычные "национальные занудства", взялись за недоделанные уроки или попросту "кое-как укладывались подремать". Прямо перед этим чтением Зыгера учитель польского Штеттер поручает кому-то перевести на русский стихотворение Чайковского "Паук". Здесь Жеромский пользуется правами художественного вымысла: из текста романа ясно следует, что это стихотворение находится в хрестоматии Вежбовского, между тем как ни в первом (1884), ни во втором (1888) издании хрестоматии не было ни одного сочинения Антония Чайковского. Кстати, Казимеж Чаховский, автор биографии Чайковского в "Польском биографическом словаре" (1938) включает "Паука" в число произведений, пользовавшихся широкой популярностью, в частности ввиду содержавшейся в нем похвалы упорному труду. Кроме того Мартин Борович из "Сизифова труда" родился в 1864 г., учиться в гимназии начал десятью годами позже, а закончил ее до выхода "Хрестоматии" Вежбовского.

Вышеупомянутая книга для чтения Петра Дубровского (1812-1882) никак не могла сравниться с учебником Вежбовского. Еще современники указывали многочисленные ошибки автора в грамматике и стилистике. (В декабре 1882 г. Жеромский отправил в "Газету келецку" весьма критическую заметку о хрестоматии Дубровского, но, как он и ожидал, ее не напечатали.)

Это был лишенный всякого серьезного замысла выбор текстов для чтения, рассказывающих о разных континентах, растениях, животных, а также о человеческих пороках, текстов, по преимуществу заимствованных из более ранних хрестоматий. Правда, Дубровский поместил и отрывки из произведений Игнация Ходзько, Казимежа Бродзинского, Станислава Яховича, Юзефа Коженёвского, из моральных рассуждений Яна Снядского, Юзефа Игнация Крашевского, философа и историка искусства Юзефа Кремера, но в целом это были произведения низкой художественной ценности, к тому же многие из них были способны вызвать у школьников скуку. Этому хаотическому собранию мало могли помочь "Возвращение отца" Мицкевича, "Павел и Гавел" Фредро или несколько сказок Красицкого. Хотя вышеупомянутого "Паука" мы не найдем и у Дубровского. Как вытекает из дневников Жеромского, учась в школе, он пользовался исключительно книгой для чтения Дубровского, о которой отзывался весьма критически, а вынесенные им впечатления перенес на учебник Вежбовского, фамилия которого в дневниках вообще не появляется. В Вежбовского он, окончив гимназию, не заглядывал, да и незачем было.

Несмотря на все это книга для чтения Дубровского, скончавшегося в 1882 г., до 1890 г. дождалась целых 11 переизданий, в том числе нескольких посмертных, что следует отнести на счет замысла автора, в который входили все предъявляемые к таким учебникам требования. Принципиальная цель этих требований сформулирована уже в самом заглавии: "Польская книга для чтения с целью упражнения в переводах с польского языка на русский, с приложением польско-русского словаря". Заседавшие в органах народного образования русификаторы, должно быть, с горячим одобрением читали содержащееся в предисловии Дубровского утверждение, что сравнительное изучение двух языков (польского и русского) "чрезвычайно полезно может быть для учащейся молодежи, особенно тем, что таким образом удается увидеть близкую их друг с другом родственность, а во многих случаях различия только мнимые, вытекающие главным образом из различной письменности, то есть славянской и латинской". В школах апухтинской эпохи действительно стремились внушить учащимся убеждение, что польский - лишь один из диалектов русского, а не отдельный язык. Таким образом, Дубровский идеально воплощал мечты русификаторов об учебнике, в который "входили бы статьи польских авторов, дружественно или по крайней мере не враждебно относящихся к России" (Э.Сташинский. Царская политика народного просвещения в Царстве Польском. От восстания 1863 г. до I Мировой войны. Варшава, 1968. [Приводимые здесь и далее ссылки на литературу даются в русском переводе авторов и заглавий. - Пер.]).

Тайна многочисленных переизданий книги для чтения Дубровского состояла и в том, что учебник Вежбовского, который должен был с ней конкурировать, уже в первом издании возбудил недовольство властей. Они без особого труда расшифровали патриотический замысел и верно угадали действительные намерения автора. Им, конечно, не мешали включенные в хрестоматию в числе так называемых приложений избранные "народные песни, пословицы и поговорки, предания и легенды с разных концов Польши". На такие тексты русская цензура смотрела даже благожелательно, уверенная, что они будут служить "воспитанию чувства племенного единства всех славян". Вежбовский старательно воспользовался и "этой возможностью, чтобы посредством литературы повлиять на упрочение национального чувства среди польской молодежи" (Л.Словинский. Преподавание польской литературы в школе в 1795-1914 гг. Варшава, 1976).

В согласии с намерениями властей, которые как огня боялись систематического изложения истории литературы, в учебнике не было разделения на эпохи. Авторы приводились в хронологическом порядке, по датам рождения. Все это, однако, не слишком улучшило мнение властей о хрестоматии. Крайне бестактным, например, они сочли включение в нее гимна "С дымом пожаров...", указывая, что эта песня считалась "национальным гимном последнего польского восстания". Вежбовский подчинился этому указанию, заменив песню отрывком из "Жалобы Иеремии" того же Корнеля Уейского. Однако в короткой заметке о жизни и творчестве Уейского он не преминул сообщить читателям, что поэт - автор хорала "С дымом пожаров...". Вступления, иногда весьма обширные, были напечатаны по-русски, но названия упоминаемых произведений Вежбовский приводил по-польски, то же относилось и к библиографическим сведениям. Разумеется, Вежбовскому пришлось отказаться от текстов, недружелюбно говоривших о "Москве" и русских, а из "Начал и развития московской войны" он привел только резкую критику той поддержки, которая была оказана Дмитрию Самозванцу, прямо называя его мошенником. Правда и то, что он обильно приводил тексты, критикующие порочное устройство Речи Посполитой, а из произведений "трех великих поэтов" [Мицкевича, Словацкого и Красинского] привел стихи сравнительно невинные и лишенные политического контекста. В стихотворении Каспера Мясковского в честь Яна Замойского он опустил строфу, славящую его победы в Ливонии, взятие Плоцка и "укрощение тирана" (Ивана Грозного), в довольно обширной биографии Яна Хризостома Пасека обошел молчанием его бои с Московией. Зато в биографии Хуго Коллонтая Вежбовский нашел нужным упомянуть, что после взятия в плен Коллонтай ушел в Австрию, где просидел в тюрьме вплоть до 1802 года. Одновременно в хрестоматию попали даже те фрагменты "Барбары Радзивилл" Алоизия Фелинского, которые когда-то так возмутили великого князя Константина.

Напомним, что еще в 1821 г. власти запретили ставить эту пьесу и запрет сохранялся до самого конца российского владычества. Да и трудно этому удивляться, если Фелинский постоянно называет поляков "свободным народом", а Вежбовский с явным удовлетворением это перепечатывает. Не случайно было и то, что в хрестоматии заняли много места отчеты с различных сеймов, на которых монарху напоминали, что "мы тебя (...) свободными голосами королем избрали". В произносимых там речах постоянно звучит напоминание о том, какие "великие свободы" получили поляки.

В период усиленной русификации почти провокацией следует считать включение в хрестоматию обширной похвалы национальному языку авторства Кароля Либельта (1807-1875). Учащиеся могли там прочитать, что язык составляет необходимое условие существования народа. "Выпусти из человека кровь, утечет с ней и жизнь его; выпусти из народа язык, утечет с ним и жизнь его. Народ жив, пока его язык жив". Чтобы противостоять этому, следует придать воспитанию "национальное направление. Так начала свое дело славная в нашей истории Комиссия образования. Да только средство слишком поздно уже было употреблено. Немощь чересчур уж возымела силу в народе, и жизнь его политическую спасти невозможно было", - писал Либельт. Из текста ясно вытекало: речь идет о том, что Речь Посполитую стерли с политической карты Европы. Правда, он был сильно порезан - например, пришлось убрать слова о том, что "из потерпевшего крушение национального корабля на одной ладье языка нашего можем мы спастись от полного уничтожения".

Похвалам польскому языку и Комиссии образования сопутствовала в хрестоматии похвала Конституции 3 мая пера Юзефа Шуйского. Гимназисты, воспитанные на полонофобском учебнике истории Иловайского, могли с изумлением, но и удовлетворением прочитать в отрывке из его текста "Былая Речь Посполитая и ее эпигоны", в чем состояло величие этого закона: в том, что он "отступил от слепого идолопоклонства" перед былыми формами Речи Посполитой и сумел "практически взять из старого все, что было хорошего и отвергнуть - что плохого, принять из-за границы все, что было хорошего, но загранице не подражать; что она вышла готовая, самородная, практическая, как Минерва из головы Юпитера". И очень плохо, что позднее, когда миновали "первые дни Княжества Варшавского и Царства [Польского]", не оказалось поколения, "оживленного творческим и практическим духом 3 мая". В той же статье мы найдем похвалу галицийской автономии и, что еще важнее, определение Речи Посполитой времен Саксонской династии "как заезжей корчмы войск Фридриха и России (!)".

Из Мечислава Романовского в хрестоматию включен отрывок из эпопеи "Девушка из Сонча", повествующий о войне со шведами во время "потопа", зато в краткой биографии автора читаем, что он погиб "в стычке под Юзефовом 24 апреля 1863 года". Кстати, его стихотворение "Когда же" упоминает Стефан Жеромский в "Сизифовом труде": Мартин Борович находит его на страницах альбома пансионерки, куда стихи вписала его любимая Бирута. Если бы он внимательней перелистал хрестоматию Вежбовского, то узнал бы, где и когда погиб поэт...

Следует признать и подчеркнуть, что Вежбовскому удалось включить в хрестоматию писателей, скончавшихся в эмиграции, таких, как Ленартович, Лелевель, Словацкий, Мицкевич. Правда, из Иоахима Лелевеля приведен лишь небольшой отрывок из "Исторической параллели Испании с Польшей", зато в обширном вступлении находится перечень его важнейших работ, в том числе изданных в изгнании. В его биографии сказано, что в 1831 г. он "покинул" Польшу и с тех пор до самой смерти жил в Париже. Вежбовский не преминул упомянуть в биографии Юлиана Немцевича, что, взятый в плен под Мацеевицами и освобожденный затем императором Павлом I, он потом отправился через Швецию и Англию в Америку, а в 1813 г. покинул Польшу и умер в Париже. Только в биографии Словацкого мы обнаружим уклончивое сообщение о том, что в 1831 г. он выехал из Варшавы "точно неизвестно, по какой причине" (!). О Теофиле Ленартовиче написано, что в начале 1850-х он выехал сначала во Францию, а затем окончательно поселился в Италии.

В биографии Мицкевича сказано, что в 1824 г. ему назначили местопребыванием Москву, а в 1829 г. он выехал за границу. В хрестоматии поэту посвящены целых 16 страниц, на которых мы найдем, в частности, отрывки из "Крымских сонетов", "Фариса", "Гражины", "Конрада Валленрода", I части "Дзядов" и из [парижских] лекций о славянских литературах. Словацкому отведено только 10 страниц, включающих отрывки из "Часа мысли", из поэмы "В Швейцарии" и из "Отца зачумленных". Зигмунт [Сигизмунд] Красинский представлен на 17 страницах как автор "Прощания с Италией" и нескольких более мелких произведений (в частности "Псалма веры"), а также эпилога драмы "Иридион".

Под нажимом цензуры Вежбовский "почистил" следующее издание: из 600 страниц осталось 464. Выпали, в частности, Галл Аноним, Винценты Кадлубек, Янко из Чарнкова, Анджей Кшицкий и Анджей Рысинский, но основной канон остался неизменным. Зато прибавились Сигизмунд Милковский (отрывок из романа "Ускоки"), Мария Конопницкая (два стихотворения) и Генрик Сенкевич ("Янко-музыкант"). Не могли, разумеется, остаться и вышеупомянутые похвалы Шуйского майской конституции - впрочем, его текст "Былая Речь Посполитая и ее эпигоны" был убран целиком. Не помогло и содержащееся в нем (в соответствии со взглядами всей краковской школы историков) осуждение польской склонности к анархии, которая довела Печь Посполитую до крушения. История Польши Михала Бобжинского, где провозглашались такие же взгляды, потому-то и получила цензурное разрешение в Царстве Польском, что вызвало язвительный комментарий Жеромского в том же "Сизифовом труде". Исчезла и "Думка изгнанника" Ленартовича, описывающая тоску ссыльного по родным краям. В герое легко было угадать одного из сибирских каторжников. Вежбовский заменил "Думку" лишенным политического звучания "Золотым кубком" того же Ленартовича. И тут автор хрестоматии поначалу использовал политическую наивность цензора, так как Ленартович стал знаменит благодаря резкому ответу на объявленное российским императором помилование польской эмиграции, озаглавленному "Изгнанники к народу" (1850) и выражавшему патриотический протест против какого бы то ни было компромисса с оккупантом. Правда, "Думка изгнанника" была напечатана в петербургских "Избранных стихотворениях" Ленартовича два года спустя после его смерти (1893), но в сильно порезанном виде, без заключения, говорящего, откуда раздается этот голос. Биографию Ленартовича Вежбовский перепечатал во втором издании хрестоматии в неизмененной форме. Однако в этом издании Мицкевич "занимал намного больше места, чем в какой-либо другой книге для чтения из использовавшихся до того времени в русских гимназиях" (Л.Словинский, цит. соч.). Изменения состояли только в том, что место "Романтичности" занял "Гимн на день Благовещения Пресвятой Деве Марии", прибавлены "Три Будрыса" и вступление к "Пану Тадеушу", где было верно сохранено обращение "Литва, отчизна моя!", - заметим, что в Галиции нередко или вообще опускали первые четыре строки, или заменяли Литву Польшей. То, что принимала русская цензура (великий польский поэт называет своей отчизной Литву), видимо, шокировало некоторых его галицийских соотечественников.

Даже в несколько порезанном виде второе издание хрестоматии (1888) не могло встретить одобрения органов народного просвещения, ибо по существу в ней выступал основополагающий канон польской литературы, где то и дело звучал патриотизм авторов, - поэтому куратор Варшавского учебного округа потребовал выбросить еще ряд отрывков. Вероятно, уступки Вежбовского мало помогли бы, раз Апухтин еще в письме от 15 июля 1884 г. прямо констатировал, что этот учебник стремится протащить историю Польши, возбуждает национальные чувства и национальную гордость. В хрестоматии усмотрели тексты не только безразличные в отношении России, но и прямо ей враждебные. В результате на полтора десятка лет пришлось вернуться к учебнику Дубровского, а хрестоматия Вежбовского была изъята из школьного употребления.

Сверхлояльная позиция, которую занимал Вежбовский, привела к тому, что комиссия по программам обучения Варшавского учебного округа 1 сентября 1900 г. постановила, пока не будут составлены и утверждены полностью пригодные учебники, допустить к использованию в гимназиях хрестоматии вышеупомянутых авторов (Бондзкевича, Лукомского и Лышкевича), а также второе издание хрестоматии Вежбовского. О книге для чтения Дубровского в протоколе вообще не упоминалось.

Следует отметить, что благодаря своей далеко идущей лояльности Вежбовский сделал карьеру на царской службе, заняв, в частности, должность директора Главного архива древних актов в Варшаве.

Будучи с 1898 г. членом комиссии по обучению польскому языку и литературе, Вежбовский часто оказывался в конфликте со своими русскими коллегами, ибо постоянно и последовательно боролся за расширение преподавания польского, что признаёт даже настроенный против него Волынский в своих "Воспоминаниях времен русской школы в бывшем Царстве Польском" (Варшава, 1936). В марте 1905 г. на заседании ученого совета Варшавского университета Вежбовский выдвинул довольно демонстративное предложение освободить от дисциплинарной ответственности студентов - участников недавнего митинга протеста. Более того, он добивался введения преподавания польской истории и литературы, а также правоведения по-польски. Он требовал также выделить полякам половину университетских должностей и поляка поставить ректором. Это предложение, разумеется, не нашло поддержки у его русских коллег. Вместе с Игнацием Хшановским и Самуэлем Дикслемом Вежбовский вошел в состав комитета, готовившего создание Варшавского научного общества.

Однако в польский Варшавский университет, возрожденный в 1915 г. [после занятия Варшавы немцами], Вежбовского не взяли. Он умер 19 декабря 1923 г., оставаясь, пишет его биограф, "в глазах широкой общественности тем, кто запродал царскому правительству национальное дело". По-видимому, мало кого убедил некролог, написанный Пшемыславом Домбковским, где говорится, что Вежбовский после обретения Польшей независимости испытал немало незаслуженных обид от своих соотечественников. Но история воздаст ему по справедливости, ибо его защитят его собственные труды, которыми он "обрел право на почетное звание: хорошо послуживший отчизне".

Большинство открытий в гуманитарных (и не только гуманитарных!) науках вытекает, как известно, из плохого знания литературы предшественников. Не желая подтверждать этот тезис, хочу отметить, что, пожалуй, первым исследователем, который обратил внимание на своеобразный "валленродизм" Вежбовского, был Лех Словинский. В 1975 г. этот ученый обратил внимание на то, что Вежбовский включил в свою хрестоматию ряд текстов, не встречавшихся у его предшественников. "В ряде случаев ему удалось перехитрить цензуру и включить в учебник произведения, весьма ценные с национальной точки зрения". Поэтому в руках хорошего учителя хрестоматия Вежбовского совсем не обязательно становилась орудием русификации. Более того, вопреки намерениям оккупанта она служила "укреплению национального чувства среди учащихся-поляков".

Словинский удивляется слепоте цензуры, которая позволила опубликовать в хрестоматии Вежбовского произведения, тематически связанные с освободительной борьбой поляков в XIX веке. В "оправдание" царских контролеров печатного слова можно напомнить, что тексты, включенные в хрестоматию, были отрывками, изъятыми из общего контекста. Сами по себе они звучали на вид невинно, ибо не содержали открытой похвалы вооруженной борьбе за независимость или призывов к новому восстанию. "Неблагонадежной" могло быть, таким образом, только все остальное творчество включенных в хрестоматию писателей и их более чем явственно ощутимая патриотическая тенденция. Не один только Жеромский выносил приговор хрестоматии Вежбовского, не заглядывая в нее. То же самое относится и к анонимному автору примечаний к "Сизифову труду", который в издании романа 1973 г. написал, что "эта хрестоматия, приспособленная к реакционной программе обучения, не давала учащимся даже приблизительного понятия о величии и богатстве польской литературы". Это примечание - за исключением лишь слов "приспособленная к реакционной программе обучения" - повторено в новейшем издании романа (2000). Видно, царские власти верней расшифровали содержание хрестоматии, чем наш современник-комментатор...