ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

Дело Малгожаты Незабитовской, пресс-секретаря первого польского независимого правительства после 1989 г., стало одной из сенсаций процесса люстрации, который идет в Польше вот уже несколько лет. Перед Институтом национальной памяти, учрежденным для изучения, в частности, и таких вопросов, стоит очень трудная задача: так упорядочить материалы, унаследованные от спецслужб ПНР, чтобы на их основе иметь возможность исключить из публичной жизни лиц, скрывающих тот факт, что они сознательно сотрудничали с этими службами. Дело затрудняется еще и тем, что часть материалов была уничтожена, хотя знатоки утверждают, что даже эти уничтоженные документы можно частично восстановить. И совершенно очевидно, что знать об этом полезно: нельзя потерпеть, чтобы государственные и общественные посты занимали люди, утаивающие свое сотрудничество с госбезопасностью: таких людей легко шантажировать. Поэтому неудивительно, что люстрационные процессы возбуждают довольно сильные чувства.

Незабитовскую публично назвали агентом. По этому вопросу высказывается Кшиштоф Козловский, министр внутренних дел в правительстве Мазовецкого, где Незабитовская была пресс-секретарем, а в 70-е годы осужденный за сотрудничество с парижской "Культурой". В интервью, озаглавленном "Дело Малгожаты Н.", которое он дал "Тыгоднику повшехному" (2005, №1), он, в частности, комментирует поведение на допросах и подписи под "заявлениями о лояльности" во время военного положения:

"Конечно, болтовня на допросе достойна сожаления. Точно так же, как подпись под заявлением о лояльности. Но следует ясно сказать: потрясенные введением военного положения, тысячи людей глупо вели себя на допросах. Сегодня им за это стыдно. Многие из них подписали „лояльки" или документы, которые можно считать таковыми. Это нередко люди известные, видные, совершенно порядочные. Если мы сочтем тот факт, что человек один раз раскололся на допросе или подписал „лояльку", равнозначным сотрудничеству с органами госбезопасности, нам придется перестроить все наше мышление о прошлом. Даже закон о люстрации, определяя сотрудничество, ставит условие систематических и добровольных контактов. (...)

Я упорно повторяю, что достоверность органов сомнительна. Ни одному офицеру ГБ на самом деле не было важно объективно описать положение в стране. Нет, они допрашивали, занимались слежкой, вербовали не для того, чтобы установить истину, а чтобы приспособить результаты своей работы к сценарию, который в тот или иной момент спускало им начальство. Недобросовестность документов МВД ПНР состоит не в том, что кто-то подменил страницы либо подделал документ, вычеркивая или вписывая какие-то фрагменты. Эта недобросовестность состоит в том, что документы МВД содержат сведения, профильтрованные следователем или оперативником - а он не был объективен. Вдобавок они часто обманывали начальство: чтобы продвинуться в карьере, получить прибавку к зарплате или положить в карман какую-то сумму из оперативного фонда. (...) Достаточно было несколько раз вызвать человека, который добивался заграничного паспорта, потом еще несколько раз вызвать его по возвращении из-за границы. Всякий так или иначе объяснял, почему хочет выехать, потом хотя бы частично рассказывал о впечатлениях от поездки. Встречи были, можно было написать какой-никакой рапорт, дать человеку кличку и похвалиться новым сексотом. Но было ли это действительно сотрудничество? Пожалуй, нет".

Что ж, это "пожалуй" остается, пожалуй, важным. Уверенности ни у кого так и не будет, а отсутствие уверенности оставляет широкое поле для истолкований поведения людей, документированного в бумагах спецслужб. Это, разумеется, разжигает страсти. И должно разжигать, ибо - хоть бы не знаю как пренебрегать поведением людей на допросах - вопрос расчета с прошлым остается одним из основополагающих. В конце концов это не только польская проблема: с тем же самым мы имеем дело во всех постсоветских странах, но с этими вопросами по-прежнему трудно справиться и в отношении более далекого прошлого, в особенности сотрудничества с нацистским режимом, и не только в самой Германии, но и, например, во Франции. Граница между сопротивлением и коллаборантством во многих случаях оказывается смазанной, неясной. Эти неясности сегодня не так легко уловить. Множатся сомнения, накапливаются обвинения. Останется ли всё "в семье", как внушает заглавием своей книги Томаш Лубенский? Где проходит граница между тем, что человек мимолетно сломился, и тем, что он согласился на "постоянное сотрудничество"? Козловский подчеркивает:

"Генерал Кищак, будучи министром [внутренних дел], требовал от своих подчиненных, чтобы у каждого офицера „на контакте" было не меньше 12 сексотов. Не каждый был в состоянии завербовать, а потом вести столько агентов. Тогда он мог ухватиться за спасательный круг - рапортовать начальству о фиктивных сексотах: записывал в их число тех, кто как будто и готов был к сотрудничеству, но никак до конца не сломится".

Некоторые, однако, сломились. Как к ним относиться? Ответ на этот вопрос ищет архиепископ Юзеф Жицинский в статье "Между героизмом и предательством" ("Жечпосполита", 2005, №6):

"Основополагающим сведениям о методах вербовки сексотов должны сопутствовать столь же основополагающие сведения, показывающие драму тех, кого ломали. Прежде всего мы не имеем права оставить в одиночестве тех, кто спустя годы живет с трагическим чувством вины и даже, если нашел силы покаяться в этом на исповеди, ищет очищения перед лицом общественности. (...)

Самая простая форма политики страуса перед лицом нравственных заболеваний, вынесенных из ПНР, - радикальное предложение отвергнуть медицину как таковую и разбить все градусники. (...) Авторы такого предложения неумышленно возводят тех сотрудников генерала Кищака, которые старались уничтожить досье, когда ПНР клонилась к концу, в ранг крупнейших авторитетов в области расчетов с историей. Если бы тогда их планы удалось осуществить, сотрудники спецслужб могли бы сегодня спать спокойно, разве что плоды их деятельности сохранились бы в архивах Штази или иных, если человек одновременно работал на спецслужбы разных стран".

Архиепископ, правда, не упоминает о такой возможности, при которой, с одной стороны, у нас все досье были бы уничтожены, а с другой - их копии хранились бы у бывших гебешников, способных шантажировать людей по своему выбору. Однако он прав, когда пишет:

"Циклически возвращающиеся доводы против люстрации подобны идее-фикс человека, который, признавая, что земля на самом деле не совсем плоская, тем не менее требует из практических соображений согласиться с тем, что она плоская. Точно так же для быстрого построения демократии полезным может оказаться строительство ее на иллюзиях и полуправдах и последовательный уход от важнейших вопросов о нравственных принципах. (...)

Нынешняя ситуация выглядит иррационально, так как главную группу, свободную от обвинений в секретном сотрудничестве, составляют те, кто занимался открытым сотрудничеством. Эта патология хорошо видна хотя бы при оценке двух сменивших друг друга пресс-секретарей правительства. Известный своим цинизмом глашатай властей ПНР [Ежи Урбан] выступает сегодня в роли моралиста (...). Зато о той, что его сменила [Малгожате Незабитовской], все стремятся говорить в категориях измены идеалам „Солидарности", так как в критический момент одинокой борьбы она не сумела продемонстрировать героическую отвагу несгибаемых. Так нельзя воспринимать драмы истории. Надо сохранять основные пропорции в оценке степени нравственного зла; надо учитывать различные оттенки героизма и слабости, отчаяния и предательства.

Бывшие работники органов ни в коем случае не могут навязывать нам моральную квалификацию. Сам факт включения чьей-либо фамилии в список сексотов означает только одно: что органы включили ее в этот список. Однако это никого не уполномочивает тут же бросать обвинения в предательстве, ибо, испытывая ответственность за слово, надо сначала доказать это предательство на основании более серьезных данных, чем записки следователя. (...)

В публикациях неприлично низкого уровня часто повторяются резкие обвинения: тот или иной человек несомненно сотрудничал с властями, так как удалось установить его оперативную кличку. Между тем из самых элементарных сведений известно, что в документах МВД клички давали не только сексотам, но и людям, которые еще ни разу не встречались ни с одним работником органов или даже подвергались систематической слежке тех же органов".

Жицинский подробно анализирует различные методы работы спецслужб, показывая, что выводы, которые можно извлечь из оставленных ими записей и заметок, не всегда верны:

"На основе доходящих до меня со всех сторон различных сведениях о всё новых и новых списках сексотов я имею право считать, что - если эти списки не являются обычной провокацией - в них включали также фамилии тех, кто никогда не писал доносов на людей. Перед тем как сформулировать резкие обвинения, следует, таким образом, проверить, не содержало ли досье материалов, в которых решающую роль играет амбициозный офицер, ищущий возможности применить новые оперативные методы".

Однако прежде всего органы использовали классические методы:

"Ломать характеры в те времена было методом отправления власти. И сегодня „поиски крючков" на конкретных лиц функционируют как постоянно возвращающаяся волна, напоминающая институциональную патологию ПНР. Не все были в силах противодействовать этой патологии. Из того, что кто-то не остался несгибаемым, еще не вытекает, что этого человека надо считать предателем. Вместо простых квалификаций, основанных на домыслах, нужно увидеть драму человека, который на определенном жизненном этапе не сумел устоять на высоте задачи. Надо присмотреться к нему, чтобы точно распознать, был ли он сотрудником системы порабощения или же сам стал жертвой этой системы, ибо не сумел оказать категорическое сопротивление, когда это было его нравственным долгом. Ни в коем случае нельзя замазывать различия между теми, кто годами писал доносы и получал за это плату, и теми, кто - сломившись во время очередного допроса - затем сумел вырваться из заботливых лап МВД".

Подводя итоги, Жицинский пишет:

"Предложение прийти с духовной помощью тем, чьи фамилии оказались в списках сексотов, не вызывает восторга, ибо многие профилактически опасаются, что, займись они этим, это будет воспринято как форма самозащиты или защиты кого-то из близких. Молчание авторитетных людей способствует деятельности ловцов скандалов, охотящихся на всё новые сенсации. В такой атмосфере исчезает нравственное выражение человеческих драм, а те, кто давно понял свою ошибку, становятся одинокими и беспомощными перед лицом осуждающей их общественности. Если даже они решились пройти духовное очищение в таинстве покаяния, их мучит мысль, что когда-нибудь их внуки будут стыдиться за них после оглашения содержания текстов, которыми бабке по меньшей мере не приходилось гордиться. Это не такой малый круг людей: незадолго до конца ПНР число сексотов достигало 90 тыс. человек; прибавим к этому ближайших членов семьи и потомков, ныне приходящих на свет.

Учитывая сложность и размах проблемы, я предлагаю использовать положительный опыт созданной в ЮАР Комиссии истины и примирения, во главе которой стоял епископ Десмонд Туту. Ее работа свидетельствовала о том, что в драме зла нравственные оценки могут быть куда важнее простого осуждения. (...) Глядя реалистически, следует предупредить, что далеко не все одобрят польское повторение положительного африканского опыта. Некоторым подобная практика приведет на мысль самокритику, некогда применявшуюся внутри ПОРП. Но все-таки ассоциации, приходящие на ум партийному активу, не должны определять нормы действия всего остального общества, особенно если вышеупомянутая самокритика вытекала прежде всего из тактики, чуждой всяким нравственным категориям. Критический скептицизм некоторых кругов не изменит того факта, что другие круги обретут на предлагаемом пути душевный покой (...).

Не следует пренебрегать действиями, которые сочтет нужными лишь часть общества. В одних и тех же условиях один разбойник насмехался над Иисусом, другой просил Господа помянуть его. Второй разбойник почитается церковным преданием как святой. Парадоксальное определение "святой благоразумный разбойник" можно отнести не только к участникам драмы на Голгофе, но и к людям, запутавшимся в новейших польских драмах. Не ожидая стопроцентного показателя обращений, следует облегчить растерянным возможность примириться с собственной совестью, с ближними, с Богом".

Да - но, разумеется, тогда лишь, когда перед нами открытое исповедание грехов.