Выписки из культурной периодики

Я пишу этот текст накануне седьмой годовщины смоленской катастрофы, которая, чего тогда нельзя было предвидеть, стала причиной самого глубокого за все времена размежевания польского общества. И это размежевание лишь углубляется по мере того, как длится следствие, имеющее целью выяснить обстоятельства катастрофы. Причем я глубоко уверен, что даже самое детальное расследование уже не ликвидирует размежевания, возникшего семь лет назад, и всегда будет группа людей, уверенных в том, что в Смоленске в 2010 году произошла не транспортная катастрофа, а покушение на президента Леха Качинского. А потому и дискуссии о том, было ли покушение делом рук Дональда Туска, или Владимира Владимировича Путина, или результатом их сговора, будут продолжаться, оставаясь пищей для более или менее сенсационных публикаций — даже через полвека, подобно тому, как это происходит в связи с катастрофой самолета премьера польского правительства в изгнании генерала Владислава Сикорского в Гибралтаре в 1943 году: сравнительно недавно останки генерала эксгумировали в рамках расследования, ведущегося Институтом национальной памяти. Разница в том, что события в Смоленске еще не принадлежат истории, они оказывают реальное влияние на текущую политику, как внутреннюю, так и международную, с особым упором на польско-российские отношения. В этих обстоятельствах выступления в печати по данной теме, в особенности с учетом того, что у власти в Польше сейчас группировка, лидер которой — брат покойного президента Ярослав Качинский, представляются не только интересными, но и важными для будущего. В связи с годовщиной появилось немало публикаций; я остановлюсь на двух: первая — это пространная беседа с психологом профессором Хеленой Джанет Гжеголовской-Карковской, напечатанная в «Газете выборчей» (№ 83/2017) под заголовком «Завершение траура нас освободит», а вторая — статья связанного с правыми кругами политолога Рафала Матыи «Невыученный урок трагедии» в субботнем приложении к «Жечпосполитой» «Плюс-Минус» (№ 14/2017).

Проф. Гжеголковская-Кларковская говорит: «Сильван Томкинс, американский психолог, полагал, что мы должны пропускать через себя весь спектр эмоций. Они сигнализируют о том, что с нами происходит и что нам с этим делать. Если мы их отсекаем от себя, то вокруг этих эмоций сначала будут формироваться защитные механизмы, чтобы мы таких эмоций не ощущали. Затем вокруг защитных механизмов начинают складываться рациональные обоснования. А потом на основе такой «рационализации» мы начинаем строить несусветные теории. Если при этом у нас есть немного сообразительности и власти, то вокруг этих теорий начинаем создавать идеологию, которая привлечет людей с аналогичным складом мышления и с такими же нерешенными проблемами — например, с их незавершившимся трауром. Им уже не нужно будет справляться со своими печалями. Все совместными усилиями станут такую задачу от себя отталкивать, отыскивая вовне решение своих внутренних проблем. Группы психологической поддержки (…) также базируются на общности опыта, с тем только, что большинство ищет конструктивных решений — например, как вести трезвый образ жизни. А вот люди, которые примыкают к какой-либо идеологии, не хотят себе помочь. Они действуют с позиций зависимости. Ищут кого-то, кто примет ответственность за их нерешенные проблемы. (…) Когда внезапно погибает много людей — это, прежде всего, шок. Появляется страх, что и меня могло это настичь. (…) Каждый носит в себе естественную тревогу перед смертью, а в таких ситуациях тревожность обостряется. Национальный траур помогает этот страх как-то амортизировать. В трудный для народа момент он, хотя и краткосрочно, объединяет социум. (…) Реакции поляков в дни, непосредственно последовавшие за катастрофой, развивались в соответствии с универсальной для всего мира схемой. (…) Если бы не дальнейшие события, можно было полагать, что все понемногу станет возвращаться к норме. Первая установка креста перед Президентским дворцом [была переломным событием]. Харцеры поставили его спонтанно, с искренней верой. Крест в Польше — это религиозный символ, но также и национальный. Во время военного положения люди тоже ставили кресты из цветов. Такой порыв души. Проблема началась тогда, когда определенная группа стала этому кресту придавать большее значение, чем он имел, и стала узурпировать право на него. Тогда он и перестал быть тем, что может сплотить, а стал тем, что разделяет. (…) Разрыв, по моему мнению, начался, когда на сцену выступил Ярослав Качинский, который поставил под сомнение конституционное право Бронислава Коморовского выполнять функции президента после трагической смерти Леха Качинского, политизировал свой личный траур и поляризовал общество. Тогда и начались раздоры из-за креста. И из-за траура: кто имеет на него право, а кто нет, кто меньше переживает, а кто сильнее».

Представляется, что г-жа профессор, указывая на эти события как на переломные, в целом права, что, кстати, находит подтверждение в обширном уже корпусе поэзии, посвященной смоленской катастрофе, или, например, в романе Кшиштофа Кёлера «Внучка Рагуэля», часть действия которого разворачивается сразу после катастрофы перед Президентским дворцом. Характеризуя сегодняшнюю ситуацию, исследовательница подчеркивает: «В первую очередь я думаю о тех, кто потерял близких в смоленской катастрофе, и кто вслух говорит, что хотел бы завершить траур (…). С другой стороны, есть и те, которые траур прекращать не желают. (…) Всё отыскивают виновных, хотят отмщения. Если бы это было их личным делом — тогда полбеды. (…) Но если их непрекращающийся траур выплескивается на все общество и ведет к понуждению людей поступаться собственными мыслями, ибо в противном случае это означает, что они тоже виновны, гадки и аморальны, — это уже проблема всех. (…) А у нас пока что тупик. Поскольку те, кто траур не завершают, не хотят, чтобы им помогли. Они считают, что никакая помощь им не нужна: „Это у вас, кто хочет нам помочь, проблемы”. Они никоим образом не заинтересованы в том, чтобы бороться со своей печалью, потому как, по правде сказать, пребывание в трауре — это тоже упорядоченность жизни; оно дает чувство полноценности, значимости, гордости».

Рафал Матыя видит эту проблему в совершенно ином ракурсе: «Травма смоленской катастрофы давала уникальную возможность для перемен, которые улучшили бы функционирование общества и демократию. К сожалению, возможность упущена. В результате сегодня нет границ политической ответственности. (…) Для любого солидного государства событие такого масштаба, как смоленская катастрофа, было бы серьезным вызовом. Это стало бы исходным пунктом для десятка все более мелких поправок. (…) Первое изменение должно было коснуться нового образа мышления о будущем, о том, к чему государство и его институты должны быть подготовлены. Реакция в первые часы после катастрофы показала, сколь мала степень готовности нашего государства к черным сценариям. В нашей стране имеются сотни общественных стратегий, основанных на самых оптимистических предпосылках. (…) Даже поверхностное знание истории, такое, каким, безусловно, располагают подписывающиеся под этими стратегиями политики и эксперты, наводит на мысль, что любое государство время от времени подвергается серьезным испытаниям. (…) Проблемы, перед которыми оказалось государство утром 10 апреля 2010 года, должны были повлечь масштабную работу многих институтов, прагматично осмысляющих собственные черные сценарии. И не только тех, прямая задача которых — безопасность государства и его властей. Пора завершить эпоху инфантильного легкомыслия. (…) Вторая поправка могла бы касаться границ политического конфликта. Демократия базируется на принципе состязательности антагонистических групп, уважающих решения, принятые с помощью избирательного бюллетеня. Но этот антагонизм не должен становиться вездесущим элементом общественной жизни. Он должен вмещаться в рамки, очерченные не только законом, но и повсеместно соблюдаемыми правилами адекватности. Их утверждение значительно труднее, нежели разрушение. Сегодня политическое противоборство в значительной мере питается второй из этих процедур. (…) Более того, нарушающим принцип за принципом кажется, что это безнаказанная забава. (…) Такой порочный круг можно было разорвать после катастрофы. Жестом, которого не хватило летом 2010 года, могло быть назначение хотя бы на один из постов, опустевших после катастрофы, кого-либо связанного с «Правом и справедливостью». Что потерял бы лагерь власти, согласившись на назначение уполномоченным по правам человека, например, Збигнева Ромашевского? (…) Третья из постсмоленских поправок должна была касаться отношения к институтам. Прежде всего, ключевым органам власти — президентской канцелярии и канцелярии председателя совета министров. Насколько с человеческих позиций при каждом трагическом происшествии мы можем усмотреть некое фатальное стечение обстоятельств, настолько же логика функционирования государства — особенно его верхних эшелонов — основывается на едва не доходящем до идефикса соблюдении и объективности процедур, механизмов отбора кадров, элементов безопасности людей, осуществляющих высшие функции в государстве. Выявившаяся после катастрофы слабость этих процедур — только вершина айсберга. (…) Четвертая поправка, которую необходимо внести после Смоленска, — это иная постановка вопроса политической ответственности. (…) Нам не удается, не только, впрочем, в политических институтах, освободиться от людей, которые допустили ошибки, не имеющие характера преступления, но чья некомпетентность или бездействие бывают демонстративными, но ведь „ничего плохого не делают”. Лидеры партии пробуют своими назначениями убедить нас, что каждый может стать министром или важным государственным чиновником. Каждый, не учитывая ни формальную компетентность и реальные умения, ни имеющийся опыт и достижения. Другая сторона этого механизма селекции — отсутствие сущностных правил оценки и обеспечения политической ответственности. А с этим связан пятый корректив, то есть признание необходимости иметь независимых арбитров в политическом состязании. Можно было бы предпринять попытку — после фатального правления «Права и справедливости» и руководства союзниками ПИС общественными СМИ в 2006–2010 годах — исправления, осуществляемого в определенном политическом консенсусе. Этого не сделали. По непонятным — и все более трудным для понимания — причинам политики верят, что путь к дальнейшим победам — это контроль за общественными СМИ и использование масс-медиа как стороны в политической войне. Сегодня эта вера проявляется столь нарочито, что трудно полагать, что ее исповедуют люди, которые знают историю последней четверти века. (…) А следствие, среди иных, в том, что не существует никакого беспристрастного механизма политической борьбы, в политической ответственности нет границы, выход за пределы которой влечет отставку. Одна за другой исчезают границы пристойности. Трудно судить, принесет ли очередная смена власти прекращение этих процессов. Смоленск давал повод осмыслить эти вопросы и скорректировать правила игры. Шанс не был использован».

И наконец, завершение статьи: «Смоленская катастрофа не существует в политическом языке как аргумент в пользу исправления государства, способности идти на компромисс во имя высших государственных интересов.  Напротив, это один из самых мощных символов размежевания, ломки политического единства и кризиса независимости общественных институтов. Рассмотренная в дальней — более чем в одно или два поколения — перспективе, катастрофа, безусловно, будет расцениваться как предостережение, которым пренебрегли. Как упущенная возможность изменить положение: достичь элементарного консенсуса, укрепить институты, уважать базовые принципы международной политики. Без труда можно будет приписать к этому заключению фразу: после 2010 года едва ли не все коррективы были направлены в противоположную сторону».

Оба этих текста я читал со вниманием, жалея, что они, как минимум, на шесть лет запоздали: тогда могли бы стать исходными пунктами интересной, конструктивной дискуссии. А пока что в раздумье повторяю строки почти двухвековой давности из оды «К современникам» Циприана Камиля Норвида, и верю, что когда-нибудь политики обратятся к книгам:

Страна! — где каждый поступок — слишком рано,

Но книга — каждая — слишком поздно!