ПЕРСОНАЖ

В монографии о его творчестве, которую он начал читать за утренним кофе, обнаружилась неточность. Дело в том, что роман «Открытые глаза вещей» вышел в 82 м году, а не в 84 м. По какой-то причине исследовательница не упомянула первое, западное издание. Исправив карандашом ошибку, он закурил первую сигарету. Теперь ему осталось только четыре — приходилось себя ограничивать. Врач заявил, что в его возрасте следует вообще бросить курить. Однако он знал, что без курева не будет и писать. Между затяжкой табачным дымом и работой существовала прямая зависимость. Дым, наполняя легкие, каким-то образом тревожил память: наверно, у дыма и памяти одна и та же природа — летучие полоски, неожиданно скручивающиеся в кольца, завитушки, полупрозрачные наслоения, которые на мгновение застывают в притворной конструкции и бесповоротно исчезают. Чуть сосредоточившись, можно было каким-то непонятным чудом обратить эту эфемерность в слова и предложения.

Он перелистнул несколько страниц, и в глаза вдруг бросились слова: «Герой этого поразительного рассказа, alter ego автора, носит его имя и даже проживает по тому же адресу — Варшава, близ Иерусалимских аллей». Затянувшись, он несколько раз перечитал фразу. Вспомнил то время, двадцать лет назад, когда писал «Открытые глаза вещей». Страшная пора, безнадежная. Казалось, что это уже конец света, а на самом деле все закончилось хорошо. Но что это значит — хорошо, плохо, — подумал он и бросил жадный взгляд на оставшиеся до конца дня четыре сигареты. Работалось тогда хорошо. Смутное отчаяние, ощущение, что жизнь идет как попало, абсурдно, придавали перу размах, пестовали слова, словно заботливая мать, вскармливая целые абзацы, раскрывая тайну сказочных, нереалистических связей, как на блюдечке подсовывая готовые образы. Сегодня все сделалось каким-то бумажным, хотя на вид вроде прочно, а попробуй описать — придется продираться через напластования мусора, истлевшие клочья событий, крупицы мгновений. Нормальная жизнь оказалась неинтересной, заполненной мелкими проблемами, незначительными деталями, что песком сыпались из утренних газет и тут же покрывались пылью.

Самборский встал, поглядел на сигареты и решил пройтись. Он набросил только пиджак — погода была отличная. Обычным своим маршрутом, через проходные дворы и подворотни выбрался на центральную улицу, свернул на площадь с костелом и сразу оказался в своем любимом кафе. По дороге с ним раскланялись несколько человек, в том числе молодые люди с рюкзаками. Увидев писателя, они остановились и продолжали стоять, когда он с улыбкой поздоровался в ответ, проходя дальше. Такие встречи были одновременно приятны и неприятны. Они напоминали Самборскому, что он навсегда остается собой и ничего другого из него уже не получится, тогда как перед некоторыми, вроде этих ребят с рюкзаками, еще целое море возможностей, целая пачка ролей на выбор, гигантская корзина «киндер-сюрпризов» — они еще могут стать кем только захотят. А он — нет. Он уже определен. Самборскому даже подумалось «кончен», и от этого слова повеяло чем-то неприятным. Холодным затхлым воздухом, будто из погреба. Порой ему казалось, что на лбу у него привинчена медная табличка: «Станислав Самборский, писатель». Как и сейчас — стоило войти в кафе, как все взоры украдкой обратились к нему, но тут к нему привыкли, и обычный гул в кафе даже не дрогнул. Он подошел к стойке, обменялся с официантками приветственными улыбками и сел за столик. Заказал «черный завтрак»: кофе и пачку сигарет — теперь тех четырех, что лежат на письменном столе, хватит до вечера. Знакомая официантка по собственной инициативе принесла два бутерброда с его любимым яичным паштетом. «Утром надо поесть как следует». Он не возражал. Взял газету и спокойно принялся за чтение, ощущая себя в центре мироздания.

Того Самборский встретил уже на своей лестничной площадке, перед своей дверью: склонившись, он шуровал с замком. Писатель целую минуту — круглую, большую, жирную, словно муха, — не мог прийти в себя от изумления. Тот на первый взгляд казался знакомым, больше чем знакомым — едва ли не двойником, отвратительным и мерзким. Редкий ежик седых волос, землистый цвет лица, тщедушная фигура в клетчатом пиджаке, дорогие, но потертые ботинки. Самборский хотел что-то сказать, но тут замок щелкнул, дверь открылась, и тот первым молча вошел в квартиру. Потрясенный, писатель последовал за ним. Тот его будто и не замечал. Уселся за стол, взял карандаш и принялся читать. Со знанием дела помечал что-то на полях, подчеркивал целые фразы. С отвращением отодвинул пепельницу, потом выбросил в мусорную корзину четыре оставшихся сигареты. Когда зазвонил телефон, Самборский даже подойти не успел. Уверенно подняв трубку, тот уже протянул: «Да а?» Слушая, он принял сосредоточенный вид, и морщина у него на лбу резче обозначилась, придав всему лицу какое-то серьезное, даже трагическое выражение. Помолчав, он произнес: «Литература — это вызов. Только ей под силу очертить границы человеческого существования и в то же время придать ему трансцендентное измерение. Жизни как таковой слишком мало. Прошу прислать мне текст на авторизацию», — и повесил трубку. Посидел еще минуту в молчании, подперев лоб ладонью, пока наконец не принялся расхаживать по комнате, заложив руки за спину. Вот тут Самборский его возненавидел.

Самое удивительное, что тот совсем не ел. Только пил кофе. И, как позже выяснилось, жрал водку. Однажды поздним утром Самборский увидел его в своем любимом кафе, за столиком, в окружении молодых людей, буквально смотревших ему в рот. Самборский остановился на тротуаре и наблюдал за этой сценой через большое окно. Тот о чем-то рассказывал, поводя в воздухе руками. Морщил лоб, умолкал на мгновение и задумчиво, откуда-то знакомым Самборскому жестом потирал подбородок. Затем, по-детски подняв указательный палец, продолжал ораторствовать. Сперва Самборский, разумеется, хотел войти и устроить скандал: это, мол, его столик, его знакомые студенты и даже — о да! теперь-то он понял — его жест. Он уже было двинулся к двери, вне себя от возмущения, когда увидал, как тот размашистым, чуть театральным жестом подносит к губам стопку и лихо ее опрокидывает. У студентов от восторга и изумления глаза на лоб лезут, а тот, даже не закусывая, витийствует дальше. Водку Самборский практически никогда не пил, и не потому, что не хотел — напротив, он бы с удовольствием! — просто не получалось. В стране, где пьет и стар и млад, писатель родился трезвенником. От выпитой залпом рюмки его бы точно стошнило. «Пьяница», — буркнул он себе под нос, на самом деле сглотнув горький комок восхищения. Задетый за живое, Самборский не стал заходить в кафе и двинулся дальше. Неподалеку был маленький бар, переделанный из столовой, что находилась здесь в добрые старые времена; там он и примостился в уголке, заказав бокал пива и закурив сигарету. Глядел на каких-то коротко стриженных, увешанных цепочками парней, которые вполголоса, склонившись друг к другу, что-то обсуждали. Шоколадная от искусственного загара официантка скучала над иллюстрированным журналом. По радио передавали незамысловатую ритмичную песенку с симпатичным припевом: «Моя милая сестрица кувыркаться мастерица». Самборскому здесь понравилось. Он поудобнее устроился в своем уголке, закурил — и вместе с колечками дыма поплыли настоящие, завершенные фразы. Он неспешно записывал их на салфетке.

Тот вернулся вечером, слегка навеселе, с гвоздикой в бутоньерке, что Самборский счел просто верхом претенциозности. Омерзительный тип, фанфарон. Глаза бы его не видели — тошнотворный, словно желе из просроченного желатина, затверделый студень, холодец в человеческом обличье, — было в нем что-то свинячье, какое-то животное самодовольство. Самборский побрезговал бы даже прикоснуться к нему. А тот, не глядя на писателя, сразу схватил трубку и принялся звонить. Кому-то заявил протест по поводу недостаточного финансирования университетов. Кого-то заверил в своей поддержке, правда, кого и по какому поводу, Самборский не слышал, потому что в этот момент стирал в ванной носки, решив не иметь с тем ничего общего. Но, направляясь в спальню, увидал, как тот склонился над вынутой из пишущей машинки страницей: с озабоченным видом он что-то черкал и дописывал. «Тоже мне стиль: целую минуту — круглую, большую, жирную, словно муха, — не мог прийти в себя от изумления», — заметил он вдруг, ткнув листок писателю под нос. Самборский вырвал у него страницу и поспешно собрал лежащие на письменном столе бумаги. «В это не смей соваться. Остальное, так и быть, забирай, а об этом и думать забудь», — процедил он. Однако тот иронически усмехнулся: «Шика тебе не хватает, Самборчик. Может, пишешь ты и неплохо, но шика в тебе нет».

И еще одна странность: тот совсем не спал. Просиживал за столом ночи напролет в этой своей позе, воплощавшей тревогу и сосредоточенность. Горела лампа. Загляни кто-нибудь в окошко, сразу бы догадался: писатель работает. Писатель размышляет о каких-то важных проблемах. Писатель плетет в своей писательской голове очередную повесть о мире и смысле. Ум его прозревает безбрежные перспективы, мысль высвобождается из шкатулки, в которую ее заключили невежество, косность, бездушие, примитивность. Ему ведомы границы познания. Абсурд истории. Одиночество человека. Добро и зло. Надежды и ловушки релятивизма. И, разумеется, прекрасное. Куда же без вопроса о прекрасном...

А Самборскому мешала эта чертова лампа в кабинете. Узенькие полоски света, просачиваясь под дверью, складывались на полу в таинственные графические узоры. Писатель беспокоился по поводу родительского склепа, который в эту зиму — видно, из-за морозов — предательским образом раскололся пополам. Идти, что ли, ругаться с каменщиком? Потом ему почему-то вспомнились школьная учительница и ее платье. Это когда они еще жили за Бугом. Словно наяву он увидел узор на ткани — по черному полю белые цветы с неровными середками цвета фуксии. Казалось, протяни руку — и пальцы ощутят холодный материал. Ситец, шелк, креп-жоржет? Под эти видения он и уснул, но пробуждение оказалось не из приятных. Тот стоял над ним, заложив руки за спину, — свежий, причесанный, выбритый. «Ты бы, Самборчик, написал что-нибудь о роли писателя в современном мире. О задачах литературы. Вправе ли мы требовать, чтобы она описывала современность, свидетельствовала о происходящих на наших глазах переменах». — «Катись ты ...», — сказал Самборский и сам перепугался. С самого детства он терпеть не мог ругаться. «А ты себя ... не посылай, — парировал тот. — Вставай и берись за работу. Лентяй. Двоечник».

К счастью он ушел, но бреясь Самборский, услыхал его голос по радио. Тот рассуждал о роли литературы. Неприятно удивленный, писатель застыл с бритвой в руке. Вечером того же дня Самборский увидал его на экране телевизора. Задумчиво потирая подбородок, тот высказывался о порнографии и эвтаназии. Самборский пришел в ярость. Бросившись к двери, он запер ее на все замки, а потом еще забаррикадировал тяжелым комодом. Ближе к ночи злорадно слушал, как тот пытается войти.

Несколько дней писатель просидел в пустой квартире на осадном положении. Не подходил к телефону, не включал телевизор. Закончилась еда в холодильнике и мыло. Погубили Самборского сигареты. Сначала он терпел, но к вечеру третьего или четвертого дня понял, что это выше его сил. Он надел плащ и поглубже надвинул шапку. Беспокойно оглядываясь, добежал до киоска на углу. Никого. Купив вожделенные сигареты, Самборский тут же закурил. Увы, по возвращении домой писатель обнаружил того за столом — он с любопытством просматривал записи последних дней. Был бы у Самборского пистолет, он выстрелил бы тут же, не задумываясь. Был бы нож — кинулся бы и вонзил тому в спину. Но не было — и писатель стоял с блоком сигарет, вне себя от злости. «Чего тебе от меня надо? Катись отсюда!» — процедил он. Тот оглянулся через плечо, взглянул на Самборского не то высокомерно, не то равнодушно и произнес: «Не мешай мне. Я работаю». — «Ах так, — подумал, закипая от ярости, писатель, — ты работаешь! За моим столом, над моими рукописями, наглец, козел!» В глазах у него потемнело, и он бросился на того, пытаясь одной рукой вырвать рукопись, а другой — ухватить за воротник. Но тот оказался проворнее. Схватил Самборского за запястья, больно сдавил и оттолкнул. Со стены упала красивая гравюра, посыпалось стекло. Тот прижимал писателя к стене, словно девушку; он был крупнее, как-то упитаннее, здоровее. От него исходил запах кофе. Устремив на перепуганного подобным оборотом Самборского холодный желеобразный взгляд, он выдохнул писателю прямо в лицо: «Я тебя придумал, понимаешь, ты, ублюдок недоделанный. Я тебя придумал и в любой момент могу вычеркнуть, ты просто повествователь, лирический герой, неудачный персонаж, не более того. Так что не трепыхайся — сиди тихо». Он брезгливо отпустил Самборского и вернулся к столу. Писатель потер ноющие запястья, а потом тихонько, стараясь не мешать тому, принялся подбирать с пола осколки. Гнев улетучился — более того, глядя на испорченную гравюру, он ощутил неожиданное облегчение. Всё всегда оказывается проще, чем кажется поначалу. Перед глазами у него стоял тот бар в переулке и загорелая до копоти официантка.

Чего тут думать... Писатель Самборский поглубже натянул шапку и вышел из дома.

Перевод Ирины Адельгейм