ВЫПИСКИ ИЗ КУЛЬТУРНОЙ ПЕРИОДИКИ

В том за­ме­ша­тель­ст­ве, ко­то­рое со­пут­ст­ву­ет гон­ке по­все­днев­но­сти, мы ред­ко за­да­ем­ся ос­но­во­по­ла­гаю­щи­ми во­про­са­ми. И, на­вер­ное, пра­виль­но де­ла­ем, а то от та­ких во­про­сов и сбе­сить­ся мож­но. И все-та­ки это не зна­чит, что вре­мя от вре­ме­ни к ним не сле­ду­ет воз­вра­щать­ся. Один из та­ких во­про­сов: “Что есть ис­ти­на?” — стал пред­ме­том дис­кус­сии, про­хо­див­шей в мае в Вар­шав­ском уни­вер­си­те­те. Вы­сту­п­ле­ния уча­ст­ни­ков дис­кус­сии на­пе­ча­та­ны в га­зе­те “Жеч­по­спо­ли­та” (2006, №117).

Этот цикл от­кры­ва­ет­ся вы­сту­п­ле­ни­ем Ле­ше­ка Ко­ла­ков­ско­го “Во­про­сы, ко­то­рые не под­да­ют­ся умер­щв­ле­нию”:

“Как от­ве­тить на во­прос Пи­ла­та? Я на не­го, ра­зу­ме­ет­ся, не от­ве­чу. Не от­ве­тил на этот во­прос, как из­вест­но, и Сам Ии­сус. (...) Ес­ли мы со­глас­но ари­сто­те­лев­ской тра­ди­ции от­ве­ча­ем, что ис­ти­на есть со­от­вет­ст­вие мыс­ли и дей­ст­ви­тель­но­сти или со­от­вет­ст­вие на­ших суж­де­ний и дей­ст­ви­тель­но­сти, это вы­гля­дит про­сто. (...) Ко­гда я был сту­ден­том, ме­ня учи­ли, что оп­ре­де­ле­ния ис­ти­ны де­лят­ся на две ка­те­го­рии. Ис­ти­на оп­ре­де­ля­ет­ся как со­от­вет­ст­вие дей­ст­ви­тель­но­сти или со­от­вет­ст­вие кри­те­ри­ям. А это со­вер­шен­но раз­ные по­ня­тия. (...) Оп­ре­де­ле­ние ис­ти­ны как со­от­вет­ст­вия дей­ст­ви­тель­но­сти мно­го раз под­вер­га­лось со­мне­нию или счи­та­лось ма­ло­по­нят­ным. (...) Ес­ли мы при­ни­ма­ем во вни­ма­ние ка­кое бы то ни бы­ло суж­де­ние, ко­то­рое долж­но быть ис­тин­ным и, со­глас­но это­му оп­ре­де­ле­нию со­от­вет­ст­во­вать дей­ст­ви­тель­но­сти, то мы, соб­ст­вен­но, не очень-то зна­ем, что это зна­чит. Где оно ей со­от­вет­ст­ву­ет? В чем оно ей от­ве­ча­ет? (...) Мы мо­жем об­ра­тить­ся и к дру­гой тра­ди­ции — т.н. он­то­ло­ги­че­ско­го по­ня­тия ис­ти­ны. (...) И всё это в рам­ках од­но­го по­ня­тия со­от­вет­ст­вия дей­ст­ви­тель­но­сти или со­от­вет­ст­вия ве­щам. Ари­сто­тель го­во­рил: ве­щи суть при­чи­на ис­тин­но­сти. Ко­неч­но, ес­ли та­ко­во на­ше оп­ре­де­ле­ние ис­ти­ны, то мы долж­ны об­ла­дать кри­те­рия­ми, с по­мо­щью ко­то­рых при­хо­дим к ис­ти­не. Но мы не оп­ре­де­ля­ем ис­ти­ну эти­ми кри­те­рия­ми. Од­на­ко мы долж­ны их иметь. (...) Ес­ли же у нас есть кри­те­рий, ко­то­рый, как мы счи­та­ем, при­во­дит нас к ис­ти­не, то для то­го, что­бы ве­рить в эф­фек­тив­ность, в до­сто­вер­ность это­го кри­те­рия, мы долж­ны иметь дру­гой кри­те­рий, ко­то­рый нас в этом уп­ро­чит. А этот дру­гой кри­те­рий под­ле­жит то­му же воз­ра­же­нию, и мы ока­зы­ва­ем­ся в бес­ко­неч­ном рег­рес­се. Вы­хо­дит, нет кри­те­рия ис­ти­ны. И, зна­чит, нет ис­ти­ны в том зна­че­нии, в ка­ком мы хо­те­ли бы ее иметь”.

Все это зву­чит весь­ма аб­ст­ракт­но, но это от­нюдь не аб­ст­ракт­но. Об­суж­дая раз­лич­ные кри­те­рии ис­ти­ны, при­ме­няе­мые в на­уке и прак­ти­че­ской жиз­ни и ука­зы­вая их не­до­ста­точ­ность, Ко­ла­ков­ский в то же вре­мя ука­зы­ва­ет, что это не сни­ма­ет, не уби­ра­ет из на­шей жиз­ни все то­го же ос­но­во­по­ла­гаю­ще­го во­про­са: “Что есть ис­ти­на”.

И вот даль­ше мы чи­та­ем у Ко­ла­ков­ско­го, что не­смот­ря на труд­но­сти с оп­ре­де­ле­ния­ми су­ще­ст­ву­ют та­кие об­лас­ти мыш­ле­ния, где

“лю­ди хо­тят знать, как оно есть на са­мом де­ле, как оно есть в ми­ре. Ка­ко­ва дей­ст­ви­тель­ность. В осо­бен­но­сти ес­ли речь идет о раз­но­об­раз­ных ре­ли­ги­оз­ных ве­ро­ва­ни­ях. Как оно всё есть? От­ку­да я в ми­ре взял­ся? (...) Це­ле­на­прав­лен ли мир, в ко­то­ром мы жи­вем, или это бес­смыс­лен­ное дви­же­ние бес­чис­лен­ных ато­мов, а в этом дви­же­нии ни­ка­кой це­ли, ни­че­го не про­ис­хо­дит имею­ще­го ка­кой-то смысл? И что та­кое доб­ро и зло — про­сто на­ши ус­лов­но­сти или ре­аль­ные свой­ст­ва ве­щей? И всё это та­кие во­про­сы, ко­то­рые не по­зво­ля­ют се­бя лик­ви­ди­ро­вать, уб­рать се­бя из че­ло­ве­че­ских умов. Это та­ко­го ро­да во­про­сы, на ко­то­рые лю­ди хо­те­ли бы по­лу­чить под­лин­ный от­вет, то есть знать, как оно есть на са­мом де­ле, как оно есть в дей­ст­ви­тель­но­сти. (...) Ес­ли бы они [эти во­про­сы] долж­ны бы­ли сги­нуть, про­ва­лить­ся под зем­лю, ни­ко­го боль­ше не ин­те­ре­со­вать, это бы­ла бы ка­кая-то стран­ная куль­тур­ная му­та­ция, ко­то­рой, од­на­ко, мы на са­мом де­ле опи­сать не мо­жем”.

При на­блю­де­нии на­шей жиз­ни у ме­ня по­яв­ля­ет­ся не­яс­ное пред­чув­ст­вие, что эта му­та­ция, соб­ст­вен­но го­во­ря, уже про­ис­хо­дит. И да­же ес­ли еще нет, то мы от нее на рас­стоя­нии од­но­го ша­га. Но, мо­жет быть, вме­сто то­го что­бы ид­ти преж­ним пу­тем, мы пой­дем ина­че? Та­кую на­деж­ду про­буж­да­ет дру­гое вы­сту­п­ле­ние в той же дис­кус­сии — “Про­дол­же­ние все­гда не­из­вест­но” Кшиш­то­фа Ми­халь­ско­го:

“Ис­тин­ное зна­ние го­во­рит о том ми­ре, ка­ков он есть. Меж­ду тем Хри­стос при­зы­ва­ет сво­их слу­ша­те­лей по­ки­нуть тот мир, ка­ков он есть (...) и пой­ти за Ним. (...) В при­сут­ст­вии Хри­ста (...) все преж­ние зна­че­ния ве­щей ока­зы­ва­ют­ся не­проч­ны­ми, хруп­ки­ми, вре­мен­ны­ми. Тот мир, ка­ков он есть, убеж­да­ет Хри­стос, — это не всё. Это не са­мое глав­ное. Об­ра­тим вни­ма­ние, что Хри­стос не го­во­рит, ку­да пой­дут те, кто пой­дет за Ним, — Он есть путь. Не го­во­рит, как то­гда бу­дет вы­гля­деть их жизнь: что она ис­пра­вит, а что ос­та­вит, — Он есть жизнь. Не хо­чет за­ме­нить то, что они зна­ли до сих пор, ка­ким-то дру­гим, бо­лее ис­тин­ным зна­ни­ем (...) — Он есть ис­ти­на”.

Да­лее, об­ра­щая вни­ма­ние на про­ти­во­пос­тав­ле­ние “ис­ти­ны” и “жиз­ни”, ко­то­ро­го тре­бу­ет Хри­стос, Ми­халь­ский пи­шет:

“Ко­да Ии­сус го­во­рит “Я есмь ис­ти­на” или го­во­рит о ком-то, кто “тво­рит ис­ти­ну”, Он го­во­рит о жиз­ни, имен­но о та­кой жиз­ни, не о со­от­вет­ст­вии дей­ст­ви­тель­но­сти, не об ис­тин­ном зна­нии. Он го­во­рит о той тем­ной, та­ин­ст­вен­ной сто­ро­не жиз­ни каж­до­го из нас, бла­го­да­ря ко­то­рой лю­бая ми­ну­та этой жиз­ни мо­жет стать на­ча­лом че­го-то со­вер­шен­но но­во­го. Рас­сказ еван­ге­ли­ста Мат­фея о смер­ти Хри­ста — луч­шее то­му сви­де­тель­ст­во: пе­ред са­мой смер­тью Хри­стос в тре­во­ге кри­чит: “Бо­же Мой, Бо­же Мой! для че­го Ты Ме­ня ос­та­вил?” По­че­му Он кри­чит, че­го Он бо­ит­ся? Раз­ве Он не зна­ет про­дол­же­ния этой ис­то­рии, ко­то­рая за­кон­чит­ся хэп­пи-эн­дом? Нет, не зна­ет. Про­дол­же­ние этой ис­то­рии все­гда не­из­вест­но. (...) Ес­ли это так, то ис­ти­на, т.е. зна­ние о том, что есть, — не пред­став­ля­ет в этой жиз­ни вы­со­чай­шей цен­но­сти”.

Тем бо­лее, при­ба­вим, что “зна­ние о том, что есть” — это все­гда по су­ти де­ла зна­ние о том, что бы­ло, и в этом по­ни­ма­нии по­ня­тие ис­ти­ны все­гда от­но­сит­ся к про­шло­му: суж­де­ние, го­во­ря­щее, что не­что — есть, все­гда ока­зы­ва­ет­ся позд­нее то­го, о чем оно го­во­рит.

Тре­тий из фи­ло­со­фов, при­ни­мав­ших уча­стие в вар­шав­ской дис­кус­сии, Вла­ди­слав Стру­жев­ский, на­звал свое вы­сту­п­ле­ние “Бо­же­ст­вен­ное зна­ние”:

“На­ша жаж­да ис­ти­ны — это, по­хо­же, пре­тен­зия аб­со­лют­ная. А это зна­чит: мы хо­те­ли по­знать дей­ст­ви­тель­ность, в том чис­ле и са­мих се­бя, так, как по­зна­ет Бог. Од­но из оп­ре­де­ле­ний ме­та­фи­зи­ки, за­им­ст­во­ван­ное в Сред­ние ве­ка от Ари­сто­те­ля, отож­де­ст­в­ля­ет ис­ти­ну со “sci­en­tia di­vi­na”. Это оп­ре­де­ле­ние обыч­но тол­ку­ют как “зна­ние о Бо­ге (или о Бо­же­ст­вен­ном)”. Не­льзя ли, од­на­ко, пе­ре­вес­ти его как “Бо­же­ст­вен­ное зна­ние”, то есть иметь в ви­ду то зна­ние, ка­ким об­ла­да­ет Бог? По­до­зре­ваю, что та­ко­во глу­бо­чай­шее чая­ние ме­та­фи­зи­ки... И в кон­це — еще од­но. Ис­ти­на — де­ло все­го че­ло­ве­ка. Не толь­ко ин­тел­лек­та, но и чувств, и во­ли. В це­ло­куп­ном опы­те, в ко­то­рый вклю­че­ны все на­ши си­лы, осо­бен­но же на­ша лю­бовь, пред­мет на­шей на­прав­лен­но­сти спо­со­бен явить­ся в са­мом пол­ном све­те и всей сво­ей кра­со­те”.

Так го­во­рят фи­ло­со­фы. Но в дис­кус­сии при­ня­ли уча­стие не толь­ко фи­ло­со­фы — о по­ня­тии “ис­то­ри­че­ской ис­ти­ны” ин­те­рес­но го­во­рил Януш Таз­бир в вы­сту­п­ле­нии “Ис­то­рия из учеб­ни­ка ме­ди­ци­ны”. Мне ка­жет­ся, что оно ока­зы­ва­ет­ся до­воль­но важ­ным в кон­тек­сте той дис­кус­сии об “ис­то­ри­че­ской по­ли­ти­ке”, о ко­то­рой я не­дав­но пи­сал. Таз­бир го­во­рит:

“Осо­бен­но в стра­не, ко­то­рая, как на­ше оте­че­ст­во, в те­че­ние трех по­след­них ве­ков бы­ла ско­рее объ­ек­том, не­же­ли субъ­ек­том ис­то­рии, ис­то­ри­че­ской ис­ти­не не­ред­ко бы­ло труд­но про­бить­ся сквозь барь­ер цен­зур­ных ог­ра­ни­че­ний — чу­жих и сво­их. Под “свои­ми” я имею в ви­ду пат­рио­ти­че­скую или, ес­ли кто пред­по­чи­та­ет, на­цио­наль­ную цен­зу­ру, не­ве­ро­ят­но чув­ст­ви­тель­ную к лю­бым про­яв­ле­ни­ям кри­ти­ки, т.е. к та­кой кар­ти­не про­шло­го, ко­то­рая мо­жет при­нес­ти удов­ле­тво­ре­ние за­хват­чи­кам. Эта цен­зу­ра ох­ва­ти­ла и вос­по­ми­на­ния, из ко­то­рых из­да­те­ли и их ме­це­на­ты до­воль­но бес­це­ре­мон­но вы­ре­за­ли “не­под­хо­дя­щие” фраг­мен­ты. (...) Дру­гим спо­со­бом борь­бы с ис­то­ри­че­ской ис­ти­ной бы­вал та­кой под­бор фак­тов, ко­то­рый в сум­ме при­но­сил лжи­вую кар­ти­ну про­шло­го. Ко­гда в 1980 г. ко­мис­сия “Со­ли­дар­но­сти” при­сту­пи­ла к пе­ре­смот­ру школь­ных учеб­ни­ков ис­то­рии, ее чле­ны с удив­ле­ни­ем уви­де­ли, что учеб­ни­ки не со­дер­жат лож­ных све­де­ни­ях о са­мих фак­тах. Од­на­ко фак­ты бы­ли хит­ро­ум­но ото­бра­ны и снаб­же­ны лжи­вы­ми разъ­яс­не­ния­ми”.

В за­клю­че­ние Таз­бир ска­зал:

“Обу­чая ис­то­рии, сле­ду­ет вос­ста­но­вить ее ос­но­во­по­ла­гаю­щие функ­ции, ко­то­рых она бы­ла ли­ше­на по­сле 1795 го­да. Вме­сто то­го что­бы быть преж­де все­го объ­ек­тив­ным зна­ни­ем о про­шлом, она пред­став­ля­ла со­бой сво­его ро­да век­сель, ко­то­рым раз­ма­хи­ва­ли пе­ред гла­за­ми За­пад­ной Ев­ро­пы, ско­рее рав­но­душ­ной к на­шей судь­бе”.

При­ба­вим: это был ско­рее все­го век­сель без по­кры­тия, ибо нет ос­но­ва­ний, по ко­то­рым За­пад­ная Ев­ро­па или кто бы то ни бы­ло дру­гой бы­ли обя­за­ны пла­тить нам за зиг­за­ги на­шей судь­бы.

Но во­прос об “ис­тин­но­сти” не об­хо­дит сто­ро­ной и ли­те­ра­ту­ру. На стра­ни­цах при­ло­же­ния “Ев­ро­па”, пе­ре­не­сен­но­го из га­зе­ты “Факт” в не­дав­но со­здан­ный “Дзен­ник”, идет дис­кус­сия о свя­зи ли­те­ра­ту­ры с дей­ст­ви­тель­но­стью и о ро­ли ли­те­ра­тур­ной кри­ти­ки. Здесь сто­ит от­ме­тить ста­тью Ми­ха­ла Пав­ла Мар­ков­ско­го, од­но­го из са­мых ди­на­мич­ных кри­ти­ков сред­не­го по­ко­ле­ния, “До­лой де­ка­дент­ст­во” (2006, №22). Мар­ков­ский пи­шет:

“Раз за ра­зом воз­вра­ща­ют­ся жа­ло­бы на не­пред­став­лен­ную дей­ст­ви­тель­ность и на то, что пи­са­те­ли пря­чут­ся в баш­ню из сло­но­вой кос­ти или (...) в “ке­лью пис­ца”. То­гда кри­ти­ки го­во­рят о не­об­хо­ди­мо­сти от­ве­чать на тре­бо­ва­ния дей­ст­ви­тель­но­сти и об от­вет­ст­вен­но­сти пе­ред ис­то­ри­ей и осуж­да­ют — ли­бо об­хо­дят пре­зри­тель­ным мол­ча­ни­ем — ли­те­ра­тур­ные опы­ты, ба­лан­си­рую­щие на гра­ни­це бес­по­лез­ной ар­ти­стич­но­сти, ко­то­рые яко­бы под­ры­ва­ют на­шу “ве­ру в су­ще­ст­во­ва­ние ми­ра”. Во имя дей­ст­ви­тель­но­сти ла­ви­но­об­раз­но на­рас­та­ет ин­фля­ция стад­ной ба­наль­но­сти. Из че­го рож­да­ют­ся та­кие ар­гу­мен­ты? А рож­да­ют­ся они (...) из убеж­де­ния, что ли­те­ра­ту­ра долж­на сле­до­вать ду­ху вре­ме­ни, что она долж­на вклю­чать­ся в де­ла гу­ма­низ­ма, что она долж­на ото­дви­гать в сто­ро­ну со­блазн ав­то­но­мии. Ка­кое ми­ро­воз­зре­ние сто­ит за та­ки­ми убеж­де­ния­ми? А не что иное, как мар­ксизм или, ши­ре, ле­вое ми­ро­воз­зре­ние. Тот, кто хо­чет, что­бы ли­те­ра­ту­ра пи­са­ла порт­рет с дей­ст­ви­тель­но­сти, а не уг­луб­ля­лась в ду­шу (как из­вест­но, лишь от­но­си­тель­ную над­строй­ку), ча­ще все­го бес­со­зна­тель­но ока­зы­ва­ет­ся в объ­яти­ях ан­га­жи­ро­ван­ной кри­ти­ки, то есть — по­ста­вим точ­ки над “i” — в выс­шей сте­пе­ни идео­ло­ги­зи­ро­ван­ной”.

Од­но­вре­мен­но Мар­ков­ский ука­зы­ва­ет, что в этом рас­кри­ти­ко­ван­ном им под­хо­де на­ли­че­ст­ву­ет бур­жу­аз­ный миф, при­знаю­щий толь­ко “объ­ек­тив­ную” кар­ти­ну ми­ра. От­сю­да воз­ни­ка­ет важ­ней­ший во­прос:

“Кто по­ста­нов­ля­ет, что ре­аль­но, а что — нет? (...) Са­ма дей­ст­ви­тель­ность ус­та­нав­ли­ва­ет кри­те­рии ис­тин­но­сти и ре­ша­ет, ка­кие суж­де­ния о ней вер­ны, а ка­кие оши­боч­ны. Тем са­мым дей­ст­ви­тель­ность — как де­тер­ми­ни­рую­щее, а не де­тер­ми­ни­ро­ван­ное, как оп­ре­де­ляю­щее, а не оп­ре­де­ляе­мое — при­об­ре­та­ет чер­ты аб­со­лю­та. (...) Я счи­таю, что кри­тик, ко­то­рый го­во­рит, что дей­ст­ви­тель­ность су­ще­ст­ву­ет не­за­ви­си­мо от на­ших спо­со­бов ее опи­са­ния, а мы зна­ем, что она та­кое, ибо рас­по­ла­га­ем та­ким про­ник­но­ве­ни­ем в нее, ко­то­рое сво­бод­но от идео­ло­ги­че­ско­го на­ле­та, — что та­кой кри­тик аб­со­лю­ти­зи­ру­ет дей­ст­ви­тель­ность и тем са­мым лик­ви­ди­ру­ет воз­мож­ность спо­ра о ней. Нет ни­че­го бо­лее спор­но­го, чем дей­ст­ви­тель­ность, и спо­рить о ней по­это­му нуж­но”.

По мне­нию Мар­ков­ско­го дей­ст­ви­тель­ность су­ще­ст­ву­ет толь­ко в ис­тол­ко­ва­нии:

“Из этой ве­ры вы­те­ка­ет, что нет про­ти­во­стоя­ния меж­ду язы­ком и дей­ст­ви­тель­но­стью, за­то су­ще­ст­ву­ют серь­ез­ные раз­ли­чия меж­ду ми­ро­воз­зре­ния­ми, ис­поль­зуе­мы­ми для ее опи­са­ния. Да, ко­неч­но, дей­ст­ви­тель­ность су­ще­ст­ву­ет, да толь­ко смысл ее ме­ня­ет­ся с каж­дым но­вым язы­ком. Об этом-то и да­вай­те го­во­рить: о язы­ках опи­са­ния, об идео­ло­ги­ях, о ми­ро­воз­зре­ни­ях, о пер­спек­ти­вах как ли­те­ра­ту­ры, так и ее ис­сле­до­ва­те­лей, — а без­на­деж­но пус­тые ре­чи о са­мой дей­ст­ви­тель­но­сти вы­бро­сим в му­сор, ибо из их жал­ких су­до­рог ни­че­го не про­ис­те­ка­ет”.

Хо­тел бы я, при­зна­юсь, об­ла­дать та­ким хо­ро­шим са­мо­чув­ст­ви­ем, ка­кое де­мон­ст­ри­ру­ет Мар­ков­ский, по су­ще­ст­ву ис­по­ве­дую­щий здесь ве­ру в то, что дис­кус­сию о дей­ст­ви­тель­но­сти мож­но без­на­ка­зан­но за­ме­нить дис­кус­си­ей о ли­те­ра­ту­ре. За­ме­нить-то, ко­неч­но, мож­но, но это же не оз­на­ча­ет, что в лю­бых об­стоя­тель­ст­вах мы с этой за­ме­ной вый­дем су­хи­ми из во­ды. Да, мож­но глу­бо­ко ве­рить, что нам на­все­гда да­ро­ва­на сво­бо­да дис­кус­сии, по­зво­ляю­щая на­столь­ко аб­ст­ра­ги­ро­вать­ся от ре­аль­ных со­бы­тий, что­бы и их рас­смат­ри­вать как ху­до­же­ст­вен­ное (идео­ло­ги­че­ское, ми­ро­воз­зрен­че­ское) тво­ре­ние — и по­про­сту все­го лишь ис­тол­ко­ва­ние. Но эта ве­ра столь же пре­крас­на, сколь и на­ив­на, в чем горь­ко убе­дил­ся Бру­но Шульц — на ав­то­ри­тет ко­то­ро­го ссы­ла­ет­ся Мар­ков­ский, — уби­тый в дро­го­быч­ском гет­то. Ко­неч­но, не воз­ра­зишь про­тив то­го, что раз­ные кар­ти­ны дей­ст­ви­тель­но­сти стал­ки­ва­ют­ся друг с дру­гом или вза­им­но пе­ре­се­ка­ют­ся, и все-та­ки они не рав­но­прав­ны. Не­ко­то­рые го­то­вы ли­к­ви­ди­ро­вать все ос­таль­ные и, бы­ва­ет, до­би­ва­ют­ся в этом тра­ги­че­ских ус­пе­хов — ино­гда и с по­мо­щью са­мой ли­те­ра­ту­ры. И есть смысл по­ду­мать, что де­лать с этим фан­том, тем бо­лее что под­ход Мар­ков­ско­го в кон­це кон­цов ве­дет к мар­ги­на­ли­за­ции куль­ту­ры в об­ще­ст­вен­ной жиз­ни. А эта мар­ги­на­ли­за­ция — о чем пи­шет в га­зе­те “Жеч­пос­по­ли­та” (2006, №129) про­за­ик и кри­тик Ежи Со­снов­ский в ста­тье “Куль­ту­ра, ду­рак!” — со­зда­ет ре­аль­ные опас­но­сти:

“В Поль­ше (...) на про­тя­же­нии мно­гих лет за­ни­ма­лись тем, как бы по­лу­чше об­ру­гать ин­тел­ли­ген­тов: то они “лже­эли­та” и поль­зу­ют­ся “псев­до­ав­то­ри­те­том”, то не по­ни­ма­ют пра­вил ры­ноч­ной эко­но­ми­ки и свою бес­тол­ко­вость оши­боч­но при­ни­ма­ют за про­яв­ле­ние ду­хов­но­го бла­го­род­ст­ва; об эли­тар­ной сис­те­ме об­ра­зо­ва­ния ни­кто уже и за­го­во­рить вслух не ре­ша­ет­ся. А ключ к во­про­су со­став­ля­ет как раз мо­ло­дежь: ес­ли не уда­ст­ся об­ра­тить мо­ло­дых лю­дей к куль­ту­ре в ее са­мой па­те­ти­че­ской функ­ции, то мы и даль­ше на про­тя­же­нии двух по­ко­ле­ний бу­дем ис­точ­ни­ком де­ше­вой ра­бо­чей си­лы для бо­лее куль­тур­ных стран ми­ра. Раз­ве что на­шу ци­ви­ли­за­цию рань­ше сме­тет с ли­ца зем­ли бо­лее эко­но­ми­че­ски эф­фек­тив­ный Ки­тай или серь­ез­нее от­но­ся­щий­ся к во­про­су “за­чем жи­вет че­ло­век” араб­ский мир. Но та­ко­го ро­да лик­ви­да­ции на­ше­го куль­тур­но­го от­ста­ва­ния се­бе не по­же­ла­ешь”.

По­же­лать се­бе та­кое труд­но, это вер­но. Но так же труд­но и не за­ме­тить, что вы­ше­упо­мя­ну­тая “па­те­ти­че­ская функ­ция” куль­ту­ры уже са­ми­ми людь­ми куль­ту­ры в кру­гу на­шей ци­ви­ли­за­ции рас­смат­ри­ва­ет­ся не толь­ко с иро­ни­ей (иро­ния хоть что-то спа­са­ет), но со все боль­шим пре­зре­ни­ем. А те, кто зна­ет пра­ви­ла ры­ноч­ной эко­но­ми­ки, по­гру­жа­ют нас в про­стран­ст­во все бо­лее де­биль­ной “мас­со­вой куль­ту­ры”.

____________

Конкурс "НП" - Рецензия и полемика

написать в редакцию