Встречи с Конрадом (2)

Типичный представитель или феномен? Мартирология и модернизм в биографии Конрада

 

Следует признать, что неоромантическая версия биографии Юзефа Теодора Конрада Наленч Коженёвского — или Джозефа Конрада — в польском конрадоведческом дискурсе является доминирующей. Ведь Конрад воплощает собой весь комплекс патриотически-мартирологической парадигмы польской судьбы: его отец, Аполлон Коженёвский был поэтом, патриотом, организатором заговора против царя-оккупанта, мать — верной и активной соратницей мужа в его политической деятельности. За эту деятельность семья поплатилась репрессиями: отец был арестован и помещен в варшавскую цитадель, с которой и связаны первые детские воспоминания Конрада о Польше. В конце концов суд приговорил обоих родителей к ссылке в Сибирь. Имение, разумеется, было конфисковано, мать будущего писателя, не вынеся пережитого, а также климата и тяжелых бытовых условий, в Сибири умерла, отец после ее смерти погрузился в депрессию с религиозным уклоном, а маленький осиротевший Юзеф заболел. Стараниями брата матери, Тадеуша Бобровского — безусловно не всегда укладывавшимися в рамки закона — Аполлона и Юзефа удалось перевезти в австро-венгерскую часть разделенной Польши, в Краков. Увы, там Аполлон Коженёвский умер, причем похороны его превратились в крупнейшую национальную демонстрацию высочайших патриотических чувств. Осиротевшего Юзефа опекал рациональный и прагматичный дядя Тадеуш Бобровский, симпатизировавший скорее краковским консерваторам и лоялистам, нежели заговорщикам-бунтовщикам, и сознательно исказивший некоторые факты из патриотического прошлого семьи. Его отношение к отцу Конрада было, мягко говоря, двойственным. Однако даже этих фактов, запечатленных Бобровским в дневниках, оказалось для литературных критиков достаточно, чтобы на их основе создать укладывающийся в рамки романтического стереотипа образ польского патриота испокон веку*. Дополнительным интерпретационным ключом к этой биографии послужили имена, которые носил будущий писатель: Юзеф Теодор — в честь деда, и Конрад — в честь героя Адама Мицкевича.

Сам писатель во время своего пребывания в стране (июль-октябрь 1914) дал интервью Мариану Домбровскому для еженедельника «Тыгодник илюстрованы», где признавался: «Польскость (...) я перенес в свои произведения из Мицкевича, Словацкого. «Пана Тадеуша» отец читал мне вслух и меня тоже заставлял читать вслух (...) Я больше любил «Конрада Валленрода», «Гражину». Позже предпочитал Словацкого»*.

Таким образом польский дух воплощался в области литературы, языка и системы ценностей. Учитывая эту проблему, следует заметить, что Конрад безусловно был типичным представителем своего поколения: он родился в уже разделенной Польше, которую знал как идею, ценность, бытие нематериальное, дополнительно идеализированное перенесенными страданиями, пронизывающее его отношения с близкими. Его патриотизм был наследственным — Конрад любил то, что любили его родители и что стоило им жизни. Если вспомнить написанную Аполлоном «Песенку в день крещения», становится очевидным, что акт крещения был для отца равнозначен наложению печати идентичности, долга героизма и бескомпромиссности. Подобным образом прочитывалось и творчество Конрада, в котором исследователи искали прежде всего воплощения польской проблематики. Наиболее типичным примером неоромантической трактовки наследия писателя является интерпретация «Лорда Джима» Виктором Гомулицким на страницах петербургского «Края», в которой речь идет о двуплановой структуре текста и о том, что планы эти дополняют друг друга. Внешняя структура заслоняла подлинный смысл произведения, заключенный в структуре глубинной, уловить которую мог лишь соответствующим образом подготовленный читатель: применительно к прозе Конрада — читатель, знакомый с литературой Великой эмиграции и понятиями, сформировавшимися на почве польской культуры, например, отличным от западноевропейского понятием чести*.

По мнению Казимежа Выки, в польской критике доминировала перспектива неоромантизма и модернизма (или символизма)*. Неоромантизм ставил своей целью воспроизведение образцов ангажированной литературы; модернизм, напротив, стремился освободить ее от служения национальным идеям. В период Молодой Польши можно говорить о восприятии Конрада в первую очередь читателем и критикой; 1895, год его дебюта — это также год издания первых опусов Жеромского. Такие критики, как Казимеж Валишевский, Мария Коморницкая, Мария Раковская, Станислав Бжозовский, воспринимали Конрада как художника прежде всего модернистского, противопоставляя его польской культурной традиции и рассматривая его творчество в контексте английской прозы.

«В современной английской литературе Джозеф Конрад принадлежит к числу фигур выдающихся. После смерти Мередита он, подобно Томасу Харди, Киплингу и Г.Д. Уэллсу, чье творчество на наших глазах становится все масштабнее и словно бы глубже — является в области английского романа представителем направления, тесно связанного с тем, что составляет величайшую ценность современной английской литературы, что делает ее классикой нашего времени — в лучшем и редко употребляемом значении этого слова. Я имею в виду глубокую веру в то, что мыслительная структура, порождаемая в данном обществе различными классами, слоями, типами, личностями, составляет его глубинную реальность, что все современные трагедии разыгрываются в пространстве стихии, модифицируемой и определяемой разумом, что область, характер, сила, виды кризисов и ограничений мыслительных процессов, представляющих собой повседневность общественной жизни — и есть наиболее типичное, подлинно творческое в жизни общественной и личной»*.

В свете этих размышлений творчество Конрада предстает не столько типичным явлением, сколько неким образцом, феноменом, прокладывавшим новые пути в мировой литературе.

Модернистская трактовка биографии делала акцент на превратностях жизни человека, идущего к цели, невзирая на реакцию окружения и общепринятые модели поведения, нонконформиста, обладающего ницшеанской силой преодоления трудностей и разительно отличающегося от обычного человека. Примером может служить биография Конрада, как ее видит Остап Ортвин: «Молодой Джозеф Коженёвский (...) до пятнадцати лет не знал английского языка. После смерти отца, питаемый тягой к фантастическим приключениям, подстегиваемый неудержимым стремлением осуществить свои мечтания юного Робинзона, он бежит из Кракова в Марсель, где в 1873 году поступает на французское торговое судно. Из французского торгового флота через несколько лет переходит в английский, где после двадцати лет службы получает ранг капитана. Подчиняясь внезапно охватившему его творческому порыву — прежде сдерживаемому — он в 1895 году оставляет профессию моряка и, посетив родные края, оседает в деревенской местности на берегу моря близ Фолкстона, чтобы полностью посвятить себя плодотворной и активной литературной деятельности (...) В последнее время этому писателю стала уделять внимание также и французская критика. Его произведения переводят на французский язык. А следовательно — есть надежда, что таким опосредованным путем интерес к произведениям Конрада проникнет и к нам»*.

Уже само нагромождение в тексте Ортвина глаголов и их семантических полей создает совершенно другой образ. Это не печальная, одинокая жертва, для которой победа означает лишь героическую победу над самим собой, но… одинокий герой, для которого одиночество есть выбор свободы, а победа означает достижение поставленных целей. Это сила творчества, жертва, совершаемая посредством деятельности, оказание влияния, героизм поступка.

Примечательна интерпретация биографии Конрада: в английской критике акцентирование «морского периода» — получения британского гражданства, роли представителя империи в далеких уголках света; во французской — прослеживание влияния французского языка и литературы на формирование личности польского шляхтича; в польской — внимание к национальному дискурсу идентичности, вовсе не столь очевидному. Биография Конрада типична для его поколения, но он эту типичность преодолевает. Биография эта одновременно является и феноменом — в силу того, что не воплощает некую модель, но определяет свою собственную. Джозеф Конрад, словно бы ведя сознательную игру с биографами, не оставил после себя записей о том «как жить?», а на страницах своих романов не раз доказывал, что биография героя больше говорит о его создателе, чем о персонаже. Многоплановость являющейся нам фигуры, которую я бы назвала «классически неполной», предоставляет ей свободу существования, в том числе потенциального и нереализованного. Быть может, задача литературного критика сегодня — не лишать этой свободы также и автора?

 

Перевод Ирины Адельгейм