«С любовью…»

Русские дарственные надписи из домашней библиотеки

Длинная жизнь и страсть к писанию писем и коллекционированию книг, в том числе, подаренных самими авторами, а также русскими друзьями, приводят к тому, что даже беглый взгляд на книги (кому-то они пригодятся в эпоху интернета?) побуждает поделиться историями об их авторах.

Начнем с самых ранних.

О Юлиане Григорьевиче Оксмане я писала неоднократно. Я познакомилась с ним на первой стажировке в Москве в 1958 году. И это именно он преподал мне первый урок того, как важны эти короткие и длинные «просьбы» благосклонно принять книгу, экслибрисы и вообще все знаки, оставленные на страницах. Я уже знала, что их нельзя уничтожать, как это часто бывает в случае, когда хозяин собирается избавиться от подаренного ему экземпляра, чаще всего, просто-напросто продать. Я мечтала одолжить (не смея и мечтать о подарке) прекрасный сборник текстов маркиза де Кюстина тридцатых годов, который тогда был в списке запрещенной литературы. Его хранила в своей библиотеке Анна Петровна, жена ученого, высланного в 1936 году на Колыму. И тогда Юлиан Григорьевич сказал: «Дайте на минуточку книжку. Я напишу, что передаю ее в библиотеку Сливовских, а то подумают, что вы взяли без разрешения». Следующим владельцем этого экземпляра был Павел Герц, который получил его, когда готовил полную польскую версию издания «России в 1839 году» де Кюстина. И теперь он вместе со всем его собранием книг еще кому-то (забыла кому) служит…

Шестидесятые годы были для нас с мужем временем невероятно интересным и плодовитым. Именно тогда завязывались знакомства и дружбы, которые прошли огонь и воду. Сегодня из всех описываемых (или только упомянутых) героев нашей совместной с Рене [Сливовским] книги «Россия — наша любовь» (Варшава, Искры, 2008) только Борису Федоровичу Егорову посчастливилось отпраздновать свое девяностолетие в прекрасной форме. Другие уже ушли навсегда. К дарственной надписи Борфеда я еще вернусь.

В те незабвенные годы «подписантов» и возвращений из «мест не столь отдаленных», годы появления новых имен и новых изданий давно не переиздаваемых авторов, одним из тех, чья популярность росла день ото дня, был Булат Окуджава. На его концерты ломились толпы молодежи, и мы — среди них. Мы привозили в Польшу магнитофонные ленты, потому что пластинок не было. Более подробно мы написали об этом в упомянутой книге. С тех времен сохранились две дарственные надписи. Первая — «Дорогим Виктории и Рене в память удивительной встречи в Париже! Булат, 23.II.67 г.», красным фломастером на титульном листе небольшого сборника под названием «Март великодушный», опубликованного в издательстве «Советский писатель». Следующая была написана десять лет спустя в Варшаве, 19 сентября 1977 года, на сборнике стихотворений и песен «Арбат, мой Арбат», вышедшем в том же издательстве, и снова гласила: «Дорогим Виктории и Рене в память о давнем знакомстве Б. Окуджава, Варшава, 19.9.77 г.».

Перерыв возник в основном из-за наших частых приездов в Москву и встреч в Центральном доме литераторов (ЦДЛ), гениально описанном Михаилом Булгаковым. Там мы обедали, пили кофе, встречали друзей и знакомых. Польша была в моде, вовсю шел обмен книгами и журналами, Рене переводил, мы оба писали о русской и советской прозе, а потому мы тоже были в моде. Наши утро и день проходили в архивах и библиотеках, а вечера в ЦДЛ и в гостях.

У нас всегда была возможность остановиться у друзей-писателей, если только позволял метраж. И получить их новые книги с дарственными надписями. Так складывались целые авторские полки, от которых сегодня уже мало что осталось — все разошлось «в хорошие руки». Мы были того мнения, что, если в адрес произведения появляются критические отзывы официальных «авторитетов», особенно чрезмерно критические, то это значит, что его стоит прочесть и написать положительную рецензию. Она могла как-то помочь автору и укрепляла знакомство, не обязательно личное. В качестве примера пусть будет инскрипт Виталия Николаевича Семина (1927–1978). На обороте небольшой книжки под названием «Ласточка-звездочка. Повесть», изданной в Ростове-на-Дону в 1968 году, читаем надпись, сделанную зеленой ручкой: «Дорогой Рене! К Вашей коллекции русских книг прибавьте и эту маленькую, провинциально изданную повесть, которую со всей сердечностью и добрыми пожеланиями посылает Вам автор, 15.I.68, В. Семин».

Автор «Нового мира» в Москве не бывал, а нам такие поездки были запрещены как иностранцам. В Ростове и Таганроге мы оказались только спустя десятилетия, когда смогли остановиться у наших друзей Леры и Николя Мобеков, с которыми познакомились «на веки веков» в Казани. За подробностями снова придется отослать к нашей книге. В домашнем архиве сохранились книга с инскриптом и письма, которые неизвестно куда следовало бы теперь передать…

С его современником, Виктором Викторовичем Конецким (1929–2002), мы встречались и в Ленинграде-Петербурге, и в Варшаве. Книжек с автографами я не могу найти ни в Варшаве, ни в Залесье — видимо, кому-то отдала. Кстати, после перестройки наши пути разошлись.

Иначе сложились дружеские отношения с Мариэттой и Александром (Сашей) Чудаковыми. Мы виделись чуть ли не с первых наших приездов в Москву. Нас объединил Чехов, прозой которого всю жизнь занимались Рене и Саша. Его работа «Поэтика Чехова» тут же была переведена на английский язык, но это не помогло его карьере. Так всегда бывает с непокорными. Экземпляра с инскриптом я пока не нашла — наверное, лежит среди «чеховианы», занимающей несколько полок книг и ксерокопий, которые ждут молодого любителя прозы Антона Павловича.

Несколько писем 60-х и 70-х годов свидетельствуют о том, что нас объединял, в частности, и обмен книгами: мы просили купить «собрание сочинений Б. Козьмина», потому что их не было в польских библиотеках, а Саша в письме от 13 мая 1974 года заказывал Романа Ингардена: Studia z estetyki, t. I-II, Warszawa PWN 1958-66; O dziele literackim. Badania z pogranicza... Warszawa 1960; Przeżycie — Dzieło — Wartości, Kraków 1966; Spór o istnienie świata, t. I-II, Warszawa 1961-1962. И ждал, что мы сможем обсудить взаимные заказы «при встрече».

Публикации Мариэтты на тему прозы Булгакова, а также касающиеся самого писателя, популярность которого стремительно росла, ее знания по части его архива — все это производило сильнейшее впечатление. К ним толпами рвались иностранцы. Отсюда и перерыв в контактах. Неожиданная встреча в Казани в октябре 2001 года оставила после себя еще один Сашин инскрипт, на этот раз — на журнале «Знамя» за 10 октября 2000 года, где был опубликован «журнальный вариант» его прозаического дебюта «Ложится мгла на старые ступени. Роман-идиллия». Вот он: «Дорогим Виктории и Рене Сливовским через много лет — с прежней любовью от юного дебютанта. А. Чудаков. 4.10.2001, Казань».

Об этой автобиографической прозе мы написали восторженную рецензию и еще успели послать ее текст Саше. Я перепечатала ее в составленном мною сборнике «Паломничества русистов» («Rusycystyczne peregrynacje»), изданном к восьмидесятилетию Рене в 2010 году. Книжного издания вместе с фрагментами дневника, которое пользовалась огромной, заслуженной популярностью, Александр Чудаков не дождался. Он был убит в 2005 году по дороге в свою комнатку, в которой работал без телефона; Рене ушел десять лет спустя. Мы не получили следующего инскрипта — его было уже некому написать…

О существовавшем тогда научном сообществе историков, литературоведов и писателей свидетельствуют дарственные надписи на книгах русских, а также французских и американских корреспондентов, которые в течение многих лет присылали нам свои труды. Примером может служить живущий в Воронеже Олег Ласунский. Нас объединил, прежде всего, Андрей Платонов, а, как оказалось спустя годы, еще и эмигрант Осоргин и его вдова Татьяна Алексеевна Бакунина-Осоргина.

В Воронеж, как и в Ростов, мы не могли поехать. Воронежские газеты и журналы читали в Ленинке (сейчас Российской библиотеке). Почему мы не сели на самолет тогда, когда это стало возможным, — не знаю. Может быть, Воронеж был нам «не по дороге», которая в связи с научными интересами десятилетиями вела нас в Сибирь.

Многочисленные переводы рассказов Платонова, сделанные Рене, были опубликованы сначала в популярной серии «Нике», затем в отдельных сборниках, а наши общие работы, посвященные этому великому прозаику, о котором тогда едва не забыли, а сегодня называют гением, мы печатали в различных журналах. Все они дошли до Воронежа. А в 1974 г. мы получили книгу под названием «Литературные раскопки» с такой надписью: «Польским пропагандистам творчества Анд. Платонова, Виктории и Рене Сливовским, в знак признательности от земляка-писателя, Ол. Ласунский. 23.I.74 г.».

Изданную более 12 лет спустя, т. е. в 1985 году, «ученую монографию» (по определению самого Ласунского) «Литературно-общественное движение в русской провинции (Воронежский край в эпоху Чернышевского)» мне пока не удалось найти.

Следующая книжечка, полученная нами от автора, была посвящена родному городу и связанным с ним писателям. «Литературная прогулка по Воронежу» вышла год спустя. К тому времени в «Чительнике» была опубликована наша небольшая, но, несомненно, первая в мире биография Платонова. Инскрипт на «литературной прогулке по Воронежу», в которой с нежностью описана молодость писателя, звучал так: «Многоуважаемым Виктории и Рене Сливовским — друзьям русской литературы — от автора. Воронеж 30.I.86.».

В том же году к нам попал «Уральский библиофил» 1984 года, а внутри — какой сюрприз! — очерк Олега Ласунского, озаглавленный «М.А. Осоргин и его «Заметки старого книгоеда», где упоминается и жена писателя, Татьяна Алексеевна Бакунина-Осоргина, которая покровительствовала нам в Париже. Мы долгое время переписывались и обменивались с ней информацией, а будучи во Франции, получали бесценные книжные подарки. Татьяна Алексеевна была невероятно осторожна и предусмотрительна: она знала, что письма просматриваются и не стоит слишком много говорить, а тем более писать. О контактах с Олегом Ласунским, а также с нашей петербургской подругой Юной Зек-Ландой, женой полониста Семена Ланды, она не проронила ни слова. Инскрипт Олега Григорьевича также был сдержанным: «Многоуважаемым польским коллегам, Виктории и Рене Сливовским, с дружеским чувством дарит эту книгу один из ее авторов… Ол. Ласунский. Воронеж, 20.X.1986.».

Пролетели три года, наступила перестройка. Письма — не только, впрочем, от Олега Ласунского — были полны оптимизма: «У нас в стране книжный и журнальный ренессанс. Не успеваем читать, а вещи публикуются первоклассные, — писал он 16 января 1989 года, — Вы это хорошо знаете. Андрей Платонов на гребне обновления». Свидетельством эпохи стали с невероятной эрудицией подготовленные Ласунским «Заметки старого книгоеда» М.А. Осоргина (1878–1942), вышедшие в Москве в издательстве «Книга». Надпись отражала настроение дарителя: «Моим польским друзьям, поклонникам и пропагандистам творчества «старого книгоеда», дорогим Виктории и Рене Сливовским с самым добрым чувством! Ол. Ласунский. Воронеж, 9.IX 1989». Он планировал и осуществлял новые публикации и исследования творчества высоко ценимого им писателя-эмигранта. У нас в Третьей Речи Посполитой произошло наоборот: перемены и свободный рынок заблокировали выход изданий, не приносящих доход; издательства — «Чительник», «ПИВ», «Выдавництво литерацке» отменяли запланированные к печати, даже уже прошедшие корректуру позиции, особенно русские. (Жертвами пали — к нашему огорчению — Платонов, а также «Сивцев Вражек» Михаила Андреевича Осоргина).

Прошло еще одно десятилетие (письма все еще курсировали), и мы, наконец, узнали, с кем так регулярно переписывались (спросить мы не осмеливались…). 5 мая 1996 г. Олегу Григорьевичу исполнилось 60 лет. 14 мая того же года на филологическом факультете Воронежского государственного университета (ВГУ) торжественно праздновался юбилей всеми уважаемого профессора, библиофила и краеведа, о чем сообщали редактируемые О.Г. Ласунским в течение многих лет «Филологические записки» (Воронеж, 1996, выпуск 7).

Наконец, в 1999 году скромным тиражом 500 экземпляров вышла основанная на огромном архиве документов книга «Житель одного города. Воронежские годы Андрея Платонова (1899-1926)», издание Воронежского государственного университета, 1999. На присланном нам экземпляре было написано: «Моим милым и славным Виктории и Рене Сливовским — стародавным жителям «Платонов-града» — с добрым, нежным чувством, Ол. Ласунский, Воронеж 10.X.1999». Второе, дополненное издание, вышедшее в 2007 г. под тем же названием, спонсировал Центр духовного возрождения Черноземного края. Тираж — 700 экземпляров. Инскрипт: «Милым и славным Виктории и Рене Сливовским: все мы — около Платонова… Ол. Ласунский, Воронеж 17. IX. 2009».

Рожденному 5 мая 1930 г. Олегу Григорьевичу было тогда 79 лет. Второй платоновед, Рене, ушел в конце июня 2015 года.

О.Г. Ласунский не был единственным нашим многолетним корреспондентом, которого мы не знали лично.

Алексей Киселев из США (место его проживания менялось раз в несколько лет) нашел нас, видимо, через Платонова — он был его фанатичным поклонником. Мы долгое время играли роль посредников, посылая ему до самой перестройки все, что публиковалось в СССР, а также свои издания. От него мы получили в подарок репринт книги Николая Федорова «Философия общего дела», конечно, без инскрипта. Этого философа внимательно изучал Платонов, а его труд, как уверяла жена, Мария Алексеевна, лежал на письменном столе писателя до тех пор, пока нужда не заставила его продать. Этот дорогостоящий, несомненно, репринт позволил нам написать работу о философских мотивах у Платонова, напечатанную в журнале «Пшеглёнд хуманистычны» в 1981 году (перепечатано в: Р. Сливовский, Паломничества русистов, Варшава 2010). Переписка прервалась после встречи в Москве, на конференции, посвященной, конечно же, жизни и творчеству Платонова…

А вот с Аллой Кторовой мы никогда не встречались. В привезенном из Парижа номере «Граней» (если не ошибаюсь) мы прочли ее повесть «Лицо Жар-птицы». Фамилия (как оказалось потом, это был псевдоним) ни о чем нам не говорила, а сам текст очень понравился. И не только нам. Это было в начале шестидесятых годов, мы знали много «трубадуров» и поэтов, поющих свои стихи, одним из них был, например, Булат Окуджава. В мартовском номере «Политики» за 1966 г. (№ 5) даже был опубликован очерк Рене «Московские трубадуры». В Варшаву приезжали Евгений Клячкин и поющий под аккомпанемент гитариста поэт Александр Городницкий. Именно Клячкин попросил нас подарить ему журнал с «Жар-птицей» Кторовой.

Каким образом у нас завязалась переписка с автором, не помню; наверное, кто-то из общих знакомых передал ей наш адрес. Мы обменивались письмами многие годы. Нас впечатляла ее яркая биография и широкие интересы. Она родилась в небогатой семье, начинала как стюардесса на внутренних рейсах, но смогла преодолеть множество препятствий на своем пути: окончить среднюю школу, получить высшее образование, а затем, работая гидом в гостинице «Москва», познакомилась с американцем Джоном Шандором, вышла за него замуж и добилась разрешения на выезд из СССР. Насколько это было сложно, мы знаем по собственному опыту: только после смерти Сталина нашему другу, Роману Мурани, удалось жениться на эстонке Хели Вахтер и перевезти ее с сыном в Польшу. Не проще было, наверное, и Алле с Джоном.

Кроме писем мы получали от Аллы Кторовой ее книги. Первая была издана в 1978 году за свой счет в Вашингтоне (1000 экземпляров), в нее вошли повести «Крапивный отряд» и «Дом с розовыми стеклами». Авторы предисловий — Михаил Муретов (СССР, 1977) и Юрий Бальшукин (Нью-Йорк, 1977) — писали, что Алла Кторова появилась на Западе в начале шестидесятых и сразу обратила на себя внимание. Две следующие книги, видимо, до нас не дошли, или я еще не нашла их. Это были уже известные нам «Лицо Жар-птицы» (Вашингтон, 1969) и «Экспонат молчащий» (Мюнхен, 1974).

Суперобложка автобиографических «Крапивного отряда» и «Дома с розовыми стеклами» сообщает основные данные об авторе, Виктории Ивановне Кочуровой-Шандор, которая родилась в Москве, войну провела в эвакуации в Сибири, училась сначала в Ленинградском театральном институте, а затем в ГИТИСе в Москве. В 1954 году окончила московский Педагогический институт иностранных языков. Работала стюардессой на внутренних рейсах, учительницей английского, а затем переводчицей в гостинице «Москва», где и познакомилась с мужем.

Вернемся, однако, к инскрипту. Он написан в 1988 году на книжке, вышедшей 10 годами ранее, и звучит так: «Милым Виктории и Рене Сливовским — давним, далеким друзьям — с наилучшими пожеланиями Алла Кторова, июнь 88, США».

Две следующие книги были изданы уже в Москве, в твердой обложке. В 2002 году вышла чрезвычайно интересная, увлекательная книга «Сладостный дар, или Тайна имен и прозвищ. (Занимательные рассказы об именах, фамилиях и названиях в русской и иноязычной речи)», свидетельствующая о большой эрудиции автора. Инскрипт напоминает о еще одном, кроме писательства, хобби Аллы-Виктории — ономастике: «Виктории и Рене Сливовским на добрую память об ономастике — моей любимой науке. Алла Кторова Май 2003. Вашингтон США». Это издание, несомненно, заинтересовало бы Ежи Бральчика и Михала Огурека, авторов новой книги имен, озаглавленной «Второе имя — Станислав» (Варшава 2015). Библиографический список, помещенный в «Тайне имен и прозвищ», насчитывает четырнадцать позиций, принадлежащих перу Кторовой, среди которых были: «Мелкий жемчуг» (США, 1987), «На розовом коне» (Москва, 1994), «Пращуры и правнуки» (Москва, 1997) и «Артист и девочки» (Санкт-Петербург, 1990). Четырех из ее книг я не припоминаю.

Наконец, в последний (?) раз, все с той же фотографией, была прислана — снова автобиографическая — повесть о былом, «Минувшее. Москва пятидесятых годов» (2003). Ставшая нам еще ближе Алла напоминала: «Виктории и Рене Сливовским от авторши с пожеланиями еще больших успехов во всем! Алла Кторова (also known as), также известная как Виктория Кочурова-Шандор». Нас связывала — к сожалению, недолговечная, пока я не взяла в привычку хранить ее на бумаге — электронная переписка.

В апреле 2004 года — снова на бумаге, с многочисленными исправлениями — до нас дошло пространное интервью в электронных письмах, которое сделал Сергей Кузнецов с автором «более двенадцати книг» о ее жизни, поделенной на четыре этапа: Виктории Кочуровой (детство), Виктории Шандор (молодость), Минодоры Михайловой (зрелость) и Аллы Кторовой («новая жизнь» первой жизни»). Жизнь и творчество Виктории-Минодоры-Аллы могли бы стать материалом для талантливой кандидатской или даже докторской работы, книги. А может быть, ее биография уже написана, просто я об этом не знаю?

Многие инскрипты, которых я не буду цитировать, носят, так скажем, официальный характер, в них упоминаются титулы («Уважаемой доктор В. С., доцент, профессор и т.п.), они связаны в основном с общностью тематики, шапочными знакомствами, присутствием моей фамилии в каких-то рассылочных списках и т. п. Обычно они носят единичный характер. Конечно, среди этих единичных есть и особенно дорогие моему сердцу, например, скромно изданный сборник трудов, посвященный Борису Федоровичу Стахееву (1924–1993) «Путь романтичный совершил…», под редакцией Виктора Хорева, с предисловием Виктории Мочаловой. Среди его авторов — почти все знакомые фамилии. И надпись: «Любимым друзьям Виктории и Рене — Ольга Морозова, Владимир Дьяков, Москва 1996».

Ольга Павловна Морозова — жена Бориса, наша сердечная подруга, которая покинула этот мир в прошлом году. Квартира Стахеевых долгие годы служила нам московским «убежищем». Сюда мы могли без предупреждения заглянуть ненадолго или, наоборот, надолго, здесь мы засиживались до полуночи под звуки гитары, объедаясь кулебяками — фирменным блюдом хозяйки. Борис был известным полонистом, специалистом по романтизму, признанным переводчиком поэзии. Ольга написала книгу о Брониславе Шварце, которую мы с Рене перевели на польский в 1982 году. Мы бывали друг у друга в гостях, посылая «вызовы», т.е. заверенные у нотариуса приглашения. О Стахеевых мы вспоминаем в нашей книге «Россия — моя любовь» (см. по оглавлению). Мы останавливались на несколько дней, а бывало, что гостили подольше, и в последней их квартире на улице Новослободской, шумной и загазованной, но такой близкой…

Владимир Анатольевич Дьяков (1919–1995), о котором мы тоже пишем в нашей книге, был автором очень плодовитым, известным специалистом по истории Польши XIX века, знатоком архивов освободительного движения. Мы были знакомы давно, и не только как коллеги по цеху. Наша дружба прошла сквозь бури и переломы XX века. Конечно, мы получали все книги и ксерокопии работ В.А. Дьякова, изданных как по-русски, так и по-польски, начиная от небольшой книжки «Петр Сцегенный — ксендз-революционер», вышедшей в 1974 году в издательстве «Ксёнжка и ведза». Короткий инскрипт напоминал: «Дорогим друзьям Виктории и Рене с наилучшими пожеланиями В. Дьяков 2.VII.74.»

С Владимиром Дьяковым к этому времени мы были хорошо знакомы уже более десяти лет. В 60-е годы его героем был Зигмунт Сераковский, а от него был лишь один шаг до группы академика Милицы Нечкиной, занимавшейся «русской революционной ситуацией» (1859–1861). Идеологически меня с этим кругом ничто не связывало. Мы сблизились в 1979 году, когда Владимир Дьяков занял место Владимира Королюка в Смешанной комиссии польско-советской серии «Январское восстание. Материалы и документы». С тех пор мы часто виделись в Варшаве, Москве и Мытищах. Конечно, у меня были все его книги и копии статей (библиография: см. Дьяков Владимир Анатольевич, Москва 1996). Всегда с дарственными надписями. Все — кроме упомянутой книжечки о Петре Сцегенном — я передала ее, как мы и договаривались, в «Ксенжницу Подляску» в Белостоке. Туда же отправится то, что еще осталось на улице Багателя в Варшаве и в Залесье-Дольном.

Вспоминания о Валентине Жерлициной-Жарской воскрешают в моей памяти две квартиры — уже не ленинградские, а петербургские. В одной мы жили, в другой гостили весной 2000 года. Мы тогда праздновали нашу пятидесятую годовщину: 1 мая 1950 года — первый поцелуй, в октябре того же года — свадьбу в ЗАГСе, без свидетелей, только с большого портрета недружелюбно глядел на нас Иосиф Виссарионович. Когда спустя две недели, данные на раздумье, мы получили свидетельство о браке, мы тут же помчались в театр на «Бесприданницу» Александра Островского.

Полвека все изменили. ЗАГСа на Невском больше нет, теперь вместо него какая-то Финансовая инспекция. Нет больше очаровательного кафе-автомата на углу Литейного проспекта, в котором буфетчица в белом фартуке наливала кофе или какао со сгущенным молоком в емкости, из которых они потом текли «автоматически», когда жетон опускался в соответствующую щелку. На Невском проспекте — толпа, которой не бывало в те времена, когда прописка была обязательной, и получить ее было непросто. Везде рекламы, хорошо знакомых нам магазинчиков и «забегаловок» след простыл. Рекламы полно, в метро разруха, в районе Васильевского острова, где мы живем, светится Макдоналдс.

Во дворе воняет тухлятиной и грязью, в подъезде — не лучше. Зато квартира Валентины — тихая, пахнет чистотой, хозяйка очаровательна, мы разговариваем о поляках, сосланных в Россию после поражения Январского восстания 1863 года. Именно так оказались в Российской империи ее предки. Я получила грант, благодаря которому мы с Рене можем работать в архивах и поехать в Сибирь. Мы прибыли в Петербург прямо из Вильнюса. Тема разговора — судьбы ссыльных и хранящиеся в Москве и Петербурге, а также в местах ссылок — Томске, Омске, Иркутске и Казани — архивные документы. Потом мы едем «на дачку» под Петербургом, наслаждаемся привезенными яствами и выращенными на месте овощами. Вернувшись в Питер (так старожилы называли город, даже когда он был Ленинградом), мы навещаем дочь и мужа Валентины. Поднимаемся по ужасной, давно не ремонтированной лестнице, а переступив порог, оказываемся в прекрасной, когда-то коммунальной, а сейчас частной квартире, где еще идет так называемый «евроремонт». Хозяева — не олигархи, поэтому ремонт длится долго, многое делает сам Мишунас, строитель и мастер на все руки. Потом была переписка, в Залесье нас навестила ее дочь, а в прошлом году мы узнали, что Валентина Жерлицина-Жарская живет в Польше, под Еленя-Гурой. Она настойчиво приглашает нас посетить ее домик, хвастается выставками, которые ее сын, торгующий произведениями искусства в Лондоне, организовывает в Польше и за границей. И наконец, она дарит мне книгу о своих предках и архивных разысканиях, которые предприняла, несмотря на все проблемы и препятствия.

Вот текст дарственной надписи: «Уважаемой пани Виктории с благодарностью за помощь и поддержку в работе с архивными материалами от автора. Валентина Жерлицина-Жарская. 25.04.2015».

Книга называется «Возвращение на родину через 145 лет. История польской семьи», Санкт-Петербург, 2012. Сверху напечатано курсивом: «Предкам моим, на долю которых выпала великая мука — отчуждение от родины — посвящается».

История замыкает круг.

Недавно по почте приходит письмо, написанное по-польски. Валентина повторяет приглашение, несмотря на то, что очень больна. За ней ухаживают дети и внуки.

В завершение этой части возвращаюсь к инскриптам. В течение почти полувека мы встречались с нашими ближайшими друзьями Станиславом Борисовичем Рассадиным (Стасиком) и его женой Аллой Петуховой-Якуниной. Мы навещали друг друга в Москве, Варшаве и Залесье с 1966 по 2009 год. Об этом свидетельствуют целая полка книг, тонких и толстых, брошюр и даже вырезок газетных заметок, вышедших из-под пера Стасика.

Последний раз мы виделись в их старой квартире на улице Воробьевы горы, позднее переименованной в ул. Косыгина, дом номер 5, квартира 335. Только Аллы там уже не было. Ее портрет, написанный Бюргером, висел над кроватью, а сидевший на ней хозяин ковылял нас встречать — он потерял ногу из-за диабета. За ним ухаживала украинка, Светлана, которой он завещал свою квартиру. Что стало с его богатым архивом — не знаю. Мы, как всегда, получили в подарок книги, вышедшие после перестройки. Он рассказывал о своем сотрудничестве с «Новой газетой», сотрудники которой поддерживали его финансово и психологически, а гонец из редакции приезжал за фельетонами… Об этой замечательной паре наших чудесных — я не побоюсь ни эпитетов, ни пафоса — сердечных друзей и единомышленников мы уже писали в своей книге «Россия — наша любовь». Потому что именно такие люди, как они, были и остаются ее фундаментом.

А вот перечень инскриптов с датами и заглавиями книг:

«Милым Вике и Рене, вспоминая о варшавском гостеприимстве, надеясь скорее проявить московское Ваш Ст. Рассадин 18.IV.67.». Его «Книга про читателя» вышла в Москве в 1965 году в издательстве «Искусство».

В 1974 году: «Родным Вике и Рене от Вашего Стасика, 18.4.74.». Книга о друге — «Кайсын Кулиев. Литературный портрет» — издана в Москве в издательстве «Художественная литература». Кайсын Кулиев как поэт и Человек был для Стасика примером: он мог не отправляться в изгнание вместе со своим народом во время Второй мировой войны, но не воспользовался этой возможностью.

В 1977 году: «Милым моим, родным Вике и Рене, встречи с которыми для меня всегда больше, чем радость: счастье. Ваш Стасик. 2.9.77, Залесье-Дольне». Первая — это монография «Драматург Пушкин. Поэтика. Идеи. Эволюция», Москва, 1976, СПР. А вторая — как «добавка»: «Вике и Рене еще и этот довесок. Люблю вас нежно. Ваш Стасик. 2.9.77.». Книга называлась «Цена гармонии», Ереван, 1976, изд. «Советакан грох». В этом русскоязычном издательстве в столице Армении Стасик опубликовал свои размышления о переводах армянских поэтов на русский язык, а также эссе о своих любимых русских поэтах — Баратынском, Заболоцком, о выдающихся переводчиках, в первую очередь, об Анне Ахматовой.

1978 год. В соавторстве с Бенедиктом Сарновым, с которым они вместе вели на радио «разговоры о литературе»: «Милые Вика и Рене. Целую вас и будьте здоровы (Рене, пусть эта надпись будет самым последним воспоминанием о твоих болячках!!!) Ваш Стасик. 25.6.78.». Книжка называлась «Рассказы о литературе», Москва, 1977.

1980 год. Монография о Фонвизине в серии «Жизнь в искусстве», посвященная А. Петуховой-Якуниной, с объяснением от руки: «Алле, то есть. А преподносится с самой нежной нежностью милым Вике и Рене. Ваш Стасик. 5 мая 80, Залесье».

В 1984 году были две публикации и два инскрипта. Первый — «Родным моим Вике и Рене — всегда ваш Стасик. …84». Это была книга «Спутники. Дельвиг, Языков, Давыдов, Бенедиктов, Вяземский», Москва, издательство «Советский писатель», 1983. Второй — «Вике и Рене с нежнейшей любовью. Стасик. 5.12.84.», на книге «Испытание зрелищем. Поэзия и телевидение», Москва, Искусство, 1984.

1988 год. «Милым моим Вике и Рене, как всегда нежно, но на этот раз еще и с пламенным приветом Ваш пламенный революционер Стасик. 10.9.88.» — это надпись на издании, вышедшем в серии «Пламенные революционеры» и озаглавленном «Никогда никого не забуду. Повесть об Иване Горбачевском», Москва 1987, Издательство политической литературы. Второй текст: «Дорогим моим Вике и Рене от всегда любящего их Стасика». В серии «Библиотека «Огонька», № 36, опубликовано под названием «Расплюев и другие. Статьи», Москва, издательство «Правда», 1988.

В 1989 году: «Милым моим Вике и Рене — книгу об одной из российских перестроек от меня и от Натана [Эйдельмана], Стасик. 22.I. Сороковой день Сахарова». Книга: «Гений и злодейство, или дело Сухово-Кобылина», Москва 1989. Замечательная книга — отлично написанная, держащая читателя в напряжении. 22 января 1989 года, на 40 день после смерти великого Человека — Сахарова — друзья Стасик и Натан по православному обычаю почтили его память.

В 1992 году — снова две дарственные надписи. Первая: «Вика и Рене, обнимаю вас! Стасик. 11.6.92.», на книге «С согласия автора. Об экранизациях отечественной классики», Москва, 1989, Всесоюзное творческо-производственное объединение «Киноцентр». Вторая: «Вике и Рене, друзьям о друге (и посвященную памяти друга), — нежно. Будьте живы!», — на публикации, которая вышла после бессмысленной смерти в эмиграции в Париже Александра Галича, поэта, автора и исполнителя прекрасных песен. Книга называлась «Я выбираю свободу» (Александр Галич)», Москва 1990, издательство «Знание».

Также в 1996 году на книге «Очень простой Мандельштам» (Москва, издательство «Книжный сад» 1994) он написал: «Моим дорогим Вике и Рене от Станислава Рассадина нежно! Ваш Стасик. 14.9.96.»; а на второй, полученной от него в том году книге «Русские, или из дворян в интеллигенты» (Москва, 1995, серия «Библиотека истории Москвы с древнейших времен до наших дней») виднеется надпись: «Милым Вике и Рене, друзьям (каковой факт, в частности, зарегистрирован на странице 21-й) — Ваш Стасик. 14.9.96.».

Десять лет перерыва. Причины — болезни, смерть Аллы, операция Стасика. Я и Рене ездим в Сибирь в поисках польских ссыльных XIX века. Мимо Москвы… В квартире на Косыгина мы появляемся только в XXI веке…

В 2004 году: «Милым Вике и Рене с постоянной любовью Стасик. 2.10.2004», «Книга прощаний. Воспоминания о друзьях и не только о них» (Москва, «Текст», 2004).

В 2008 году: «Милые мои Вика и Рене — я вас очень люблю, Ваш Стасик. 6.6.2008.», книга «Русская литература от Фонвизина до Бродского» (Москва, «Слово», 2008. СПР).

В 2009 году: «Моим любимым Вике и Рене всегда ваш Стасик, 10.6.2009.», книга «Новая газета» (Москва 2008).

Три человека, упомянутые в этих надписях — Алла, Натан и Стасик — это наши ближайшие московские друзья. Мы виделись, разговаривали без конца — и это был невероятный, ничем не ограниченный обмен мнениями, как будто мы жили в нормальных странах. Время от времени случались какие-то неприятности — в ПНР, например, 1968 год, в СССР — нападки официальных критиков, возмущенных книгой Натана Эйдельмана о Карамзине, в которой были портреты не только «прогрессивных», но и «реакционных» деятелей. К счастью, тираж не удалось конфисковать, потому что часть его уже разошлась в провинции. Мы снабжали друг друга книгами. Мы — «тамиздатом», например, прозой Набокова, они — «самиздатом», ходившим в кругах российской интеллигенции в семидесятых годах. Мы поражались их эрудиции, памяти (они могли часами читать на память своих любимых поэтов), уму и независимости взглядов. А также щедрости, тому, с какой готовностью делились они знаниями, а также архивными шифрами — вещь невообразимая в наше время.

Друзей и хороших знакомых из Петербурга я могла бы перечислять столь же долго. Пора, однако, заканчивать («закругляться», как говорили разные работницы и уборщицы, когда наши встречи в каких-нибудь институциях, а не дома, затягивались).

 

Виктория Сливовская — историк, исследовательница России эпохи XIX века, судеб польских ссыльных в Сибири, а также автор антологии воспоминаний еврейских детей, переживших Холокост. Многие ее работы написаны совместно с мужем, Рене Сливовским, историком русской литературы, скончавшимся в минувшем году.