Три миллиона Циранкевичей

С Петром Липинским, автором книги «Циранкевич. Вечный премьер», беседует Гжегож Шиманик

— Зачем нам сегодня читать о Юзефе Циранкевиче?
— Потому что его история — это рассказ о польском конформизме.
— Обо всем польском конформизме?
— В этом он походил на три миллиона поляков, вступивших в ПОРПП*. Большинство ведь поступило так не оттого, что верило в коммунизм. Они хотели устроить свою жизнь в этой системе, сделать карьеру. Сегодня это кажется отвратительным, но тогда так жили, никто не ожидал конца системы. Но как далеко можно зайти в конформизме? Циранкевич пошел до конца. До войны он, идейный деятель Польской социалистической партии (ППС), не имел ничего общего с коммунизмом. Во время войны — герой подполья. Он организовал операцию по освобождению из рук гестапо Яна Карского*, создавал движение сопротивления в Освенциме. А после войны, в новой псевдо-ППС, выбрал путь сотрудничества с коммунистами. Перечеркнул себя, зато пожил в свое удовольствие. Казимеж Пужак, легенда ППС, который, в отличие от Циранкевича, не сломался, умер в тюрьме.
Пужак нужен нам в качестве образца, а Циранкевич — чтобы показать, как выживают. Так сказал мне профессор Анджей Пачковский. Большинство из нас хотели бы вести себя как Пужак, но в действительности мы часто делаем выбор Циранкевича. Может быть, следует примириться с тем, что человеку не всегда хватает решительности и смелости.
— Трудно поверить, что он стал премьером лишь потому, что любил комфорт.
— Он знал, что если хочет участвовать в послевоенной польской политике, то нужно либо идти на сотрудничество, либо отступить. В этом был определенный прагматизм. Может быть, поначалу у него были иллюзии, что ППС удастся действовать наряду с ППР*? Хотя он должен был быстро сориентироваться, что Сталин будет стремиться объединить их в одну партию. Кажется, он быстро потерял свои довоенные убеждения. Вместо Гомулки, с которым он договаривался, появился Берут (шутили, что ППС обручалась с одним, а вышла за другого). Назад дороги не было. То есть была: угодить в тюрьму, подобно Гомулке, или отправиться на запасной путь. Он сделал ставку на выживание — довоенный социалист стал премьером при мрачнейшем сталинизме. И оставался им 20 лет. Вечно второй — это хорошая позиция для того, кому хочется хорошо устроиться, но не брать на себя ответственность.
— О поднятой на власть руке, которую власть отрубит, он говорил в Познани во время антиправительственных волнений 1956 года тоже из конформизма?
— Это его слова, он сам их написал. Я читал много речей Циранкевича, у него часто использовалась такая риторика. Он быстро и легко перенял язык коммунистов. Подобным образом он высказывался много раз. В 1968 году* в частных беседах он был против антисемитизма, но публично не протестовал, беря пример с других. Те слова из Познани прогремели, запомнились, потому что погибли люди. Некоторые утверждают, что он адресовал их не рабочим, а руководителям СССР. Власть часто обращалась к другим представителям власти, а газета «Трибуна люду» даже печаталась для представителей власти, только их она и могла интересовать. Возможно, он хотел убедить русских, что польские коммунисты справятся сами, то же самое говорил о военном положении Ярузельский. Дело не обязательно было в заботе о поляках. Коммунисты знали, что советские товарищи провели бы чистку и в их рядах.
— Стена, отделяющая друг от друга двух Циранкевичей, прагматика от идеалиста и героя от конформиста, — это Освенцим. Что произошло в лагере?
— Он решил, что пережил столько ужасов, что имеет право принести в жертву свои убеждения и жить нормально. Лагерь перечеркнул идеалы. Изменил он его и политически. В лагере Циранкевич осознал, как будет выглядеть Польша после войны — с кем надо быть, чтобы жить хорошо. Он понял, что Красная Армия пройдет через Польшу и уже не уйдет из нее. Но в лагере он вел себя храбро, создавал движение сопротивления, в боевой группе «Освенцим» отвечал за наблюдение и связь. Потом его группа заключила соглашение с Союзом военной организации, главной организацией сопротивления в лагере, которую создал ротмистр Витольд Пилецкий. Они собирали информацию о преступлениях, о жизни заключенных и пересылали ее за проволоку, добывали продукты и лекарства.
После 1989 года в Польше начали писать историю заново, ясное дело, пээнэровская была лживой. Маятник сильно качнулся в другую сторону. Некоторым трудно было поверить, что коммунист мог во время войны быть героем. Он должен быть подлецом. Начали рассказывать, что Циранкевич в Освенциме выслуживался перед гестапо, был капо. Это не соответствовало фактам, но подходило к образу подлого коммуниста, так что эти истории публиковались. Однако есть множество записок, посылавшихся им из лагеря подполью ППС, которые свидетельствуют совсем о другом. Конечно, после войны его роль в лагерном сопротивлении преувеличивалась — пропаганда делала его самым главным вожаком. Сам он никогда не преподносил себя так, хотя и не опровергал этого. Не попросил передвинуть с центрального места свой портрет, висевший в лагере. Еще Циранкевича обвиняют в том, что он, будучи премьер-министром, не оказал помощи Витольду Пилецкому, приговоренному коммунистами к смертной казни. Это правда. Однако неизвестно, были ли они знакомы в лагере, вместе они находились там всего несколько месяцев, Пилецкий под вымышленным именем Томаш Серафинский (потом он бежал из лагеря, чтобы доложить о ситуации в Освенциме). Возможно, Циранкевич не хотел рисковать своей комфортабельной жизнью ради помощи человеку, которого не помнил.
После публикации книги со мной связалась дочь одного из узников, который в 50-е годы был приговорен к смертной казни, якобы за шпионаж. Его Циранкевич знал и помог избежать казни.
Циранкевичу всегда удавалось выкрутиться. Как писал о нем Кисель*, он не ответил ни за сталинизм, ни за эту «отрубленную руку», ни за 1970 год*. Хотя он столько лет был премьером, было известно, что, случись народный бунт, как раз его-то не повесят. На виражах истории он не вылетал с трассы. Может быть, потому что он был увлеченным автомобилистом и хорошим водителем, езде юзом его обучал Собеслав Засада*
— Есть ли в этих конформистских, послевоенных годах его биографии что-то, за что можно сказать Циранкевичу спасибо?
— Может быть, за его борьбу за сохранение западной границы Польши? Не было уверенности, что Германия признает новые границы. Это была здравая одержимость Гомулки — довести дело до договора. И большую роль в закулисных переговорах, в обмене письмами сыграл Циранкевич. Он тайно, от имени Гомулки обменивался корреспонденцией с Вилли Брандтом. Благодаря этим переговорам, Польша подписала договор о границе, с исторической точки зрения это крупнейшее достижение политики Циранкевича и Гомулки.
У Циранкевича был дипломатический шарм, его любили, в частности, и за это. Ведь его, на самом деле, любили, несмотря на слова, сказанные тогда в Познани. Он был светским человеком, его не стыдно было послать за границу. Всегда, когда люди рассказывали мне о Циранкевиче, они упоминали Гомулку. Это противоположности: Гомулка — неотесанный, Циранкевич — гедонист. Гомулка не придавал значения вопросам культуры, а Циранкевич с удовольствием вращался в культурных кругах. Он не ломал пополам сигарету и не сосал ее в мундштуке, а курил хорошие сигары, любил женщин и автомобили. Людям, наверное, иногда нужен во власти человек, умеющий себя вести, с чувством юмора и приятной внешностью. Его жена, актриса Нина Андрич, играла в этом важную роль. Первая польская пара, супруги Гомулки, не могли с ними ровняться.
Он знал языки. Думаю, что именно благодаря Циранкевичу у нас в ПНР было меньше хамства. Ведь у нас деятелям культуры не приходилось кидать уголь в котельных, как в Чехословакии. Он немного ослаблял темную сторону, заботился о земных вещах. Это отличало его от Гомулки. Если кто-то говорил Гомулке, что нужно импортировать больше кофе, то «Веслав»* отвечал: «Вы снова об этих интеллигентах». Однажды, когда польское судно продали за кофе на выгодных условиях, Гомулка пришел в бешенство. Он не чувствовал человеческих потребностей, ожиданий. Циранкевич объяснял: людям хотелось бы видеть в магазинах ветчину. Гомулка отвечал на это, что сойдет и щавелевый суп с яйцом. Перед запланированным повышением цен Циранкевич заметил в духе Макиавелли: «Повременим с поднятием цен, пусть люди подольше постоят в очередях — потом им легче будет это перенести».
Сегодня Циранкевич вспоминается как толстое лысое чудище, неравнодушное к спиртному. Ведь так он кончил. Но когда за него выходила Нина Андрич, на него смотрели как на голливудскую звезду. Он, подобно актеру Юлу Бриннеру, сбривал себе волосы по бокам, чтобы быть совсем лысым, потому что знал, что у него красивая форма черепа. Это, однозначно, самый колоритный из политиков ПНР. Большинство коммунистов были все же малообразованными и посредственными людьми. Чем ближе к концу 60-х, тем больше Циранкевич отступал на задний план, реже выступал с речами. На заседаниях правительства он читал детективы (ему доставляли из издательств машинописные копии, и он держал их в папках для документов). После бойни на побережье в 1970 году его отстранили вместе с командой Гомулки. Он умер в январе 1989 г., символически, прямо накануне свободной Польши.
— Что он сам думал о себе?
— Было много объяснений, оправданий. Но, видимо, он осознавал, что в качестве пэпээсовца стал фиговым листком для коммунистов. Мечиславу Раковскому*он сказал: «Смотри, не стань таким как я. Карикатурой на Циранкевича».
Есть такой момент, который мог все изменить. Начало войны, супруги Циолкош* предлагают ему бежать на Запад. Тогда он не мог, просил их подождать. Но Циолкоши тоже не могли ждать. Если бы он тогда бежал, то наверняка связался бы с эмиграцией, ведь он прекрасно бы в нее вписался. Наверное, критиковал бы эту послевоенную псевдо-ППС и писал манифесты в западной прессе. Но — волей случая — он остался.
— Ты профессионально занимаешься ПНР. Что ты думаешь, когда слышишь сегодня, что «ПНР возвращается»? Правда, возвращается?
— Люди, которых обвиняют в том, что они мыслят, как Гомулка, возможно и мыслят сходным образом. Но не потому, что берут пример с Гомулки, — просто они мыслят авторитарно либо тоталитарно. У нас это вызывает ассоциации, ведь мы помним коммунизм. Сегодня я тоже порой замечаю гомулковский язык, можно уловить клише и лозунги: вместо западных империалистов теперь те, кто распродает национальное достояние. Мне больно слышать, когда бросаются такими фразами. Несмотря на самые худшие черты, которые можно приписать современным политикам, они все же по-прежнему действуют в демократической стране. Даже если иногда они используют силовые структуры, органы юстиции для собственных целей, то не в такой степени. Нет террора. Должно было бы произойти что-то совсем ужасное, чтобы я сравнил кого-то с Берутом.
— А с Циранкевичем?
— О, конформистов у нас предостаточно. Но в Циранкевиче есть что-то, чего нет в сегодняшних конформистах. То, что хоть немного объясняет этот его конформизм. Лагерь.
— Может быть, ты немного оправдываешь его?
— Нет, но у меня как у автора также нет потребности осуждать его. Осуждение я оставляю другим, мне хочется увидеть человека. Это помогает понять, как действует зло. Я пишу о послевоенном коммунизме и вижу, как легко можно перейти эту границу, создать механизмы, целую систему, основанную на зле, — если только есть политическая сила, которая пришла к власти и поддалась этому искушению. Не нужна армия злодеев. Достаточно полугода и когорты не слишком образованной молодежи, которой ты даешь работу в органах безопасности. Даешь чуточку власти, условия жизни получше, чем у других. И получаешь преданных функционеров, которые пойдут за тобой не глядя. И ты внушишь им любую истину.