Ежи, Георгий Победоносец

Фото: К. Дубель

Сразу после ухода такого гиганта, каким был Ежи Помяновский (1921–2016) — писатель, переводчик, редактор, университетский преподаватель, а также политический визионер — попытка нарисовать его портрет представляется задачей просто-таки головоломной. Благодаря ему у нас возникало непреодолимое убеждение, будто это мы повстречали на своем пути такие блистательные фигуры, как Гомбрович, Виткевич, Шульц, Ахматова, Солженицын. Он и сам принадлежал к их числу.

Ежи Помяновский родился 13 января 1921 года в ассимилированной еврейской семье в Лодзи, там же окончил гимназию, причем польский и основы философии преподавал ему Мечислав Яструн. Он еще успел поучиться на философском факультете Варшавского университета, в частности у Тадеуша Котарбиньского, однако в сентябре 1939 года был мобилизован в 36-й полк Академического легиона «Дети Варшавы» и отправлен на восточный фронт.
Раненый, попал в госпиталь в Луцке, на Волыни. Там его после 17 сентября подобрала Красная Армия, в результате чего Помяновский оказался в госпитале в Донецке. Затем была работа на донбасской шахте «Краснополье», жизнь в Сталинабаде (Душанбе), в Таджикистане, где он служил на «скорой помощи» и начал изучать медицину, чтобы в 1947 году с отличием окончить Первый Московский медицинский институт. В 1944–1946 гг. Помяновский был московским корреспондентом Польского агентства печати, в 1947 ему удалось перебраться из Страны Советов в Польшу. Там — подобно Антону Чехову и Михаилу Булгакову — он делает выбор между искусством врачевания и литературой — в пользу последней: «Обручился я с медициной, однако детей имел от литературы», — любил повторять профессор. После такого основательного курса русского языка он занялся также художественным переводом. В частности, переводил обоих упомянутых выше русских докторов — «Смешные рассказы» Чехова и «Багровый остров», «Мольера» и «Дон Кихота» Булгакова. В своем позднем эссе «Чем литература обязана медицине» Помяновский писал: «Нас учили — и мы выучили это назубок — что все люди равны. Во врачебной деонтологии эта заповедь звучит иначе и заключается в долге никому не отказывать в помощи, вне зависимости от происхождения, вероисповедания, цвета кожи… (…) принцип — без которого не может быть свободы и братства. В книгах, принадлежащих перу врачей, этот принцип обычно ощутим (…) Чехов сказал когда-то: “Веровать в бога нетрудно. В него веровали и инквизиторы. Нет, вы в человека уверуйте!”».

От Санкт-Петербурга до Рима
Он прижился и на Западе, прежде всего в Италии, куда был вынужден эмигрировать после 1968 года и где четверть века преподавал польскую литературу в университетах Бари, Флоренции и Пизы. Чувствовал себя как дома в Париже, где регулярно навещал Гедройца, встречался с Ириной Иловайской-Альберти и Натальей Горбаневской в редакции еженедельника «Русская мысль». Бывал также в Мюнхене, где в 1970 году беседовал с Эрихом Кестнером, которого переводил еще в ранней юности.
Уже после окончательного возвращения в Польшу в 1993–1994 гг., поселившись в изысканном довоенном особняке на улице Грамматика в Кракове, он курсировал между Малопольшей и Варшавой, ездил в Сараево на встречи боснийского и польского ПЕН-клубов, в Триест на конференцию, посвященную Шульцу — с которым, разумеется, также познакомился до войны, кстати, при посредничестве Станислава Игнация Виткевича. Любимым городом Помяновского был Рим, но приезжал он в девяностые годы и в Санкт-Петербург — с лекцией, посвященной восточной политике парижской «Культуры», а в июне 1995 года встретился в Москве с Александром Солженицыным, чей «Архипелаг ГУЛАГ» конгениально перевел для Гедройца, тогда еще скрываясь под псевдонимом Михал Канёвский. Он также перевел — под тем же псевдонимом — «О стране и мире» Андрея Сахарова и «Концентрационный мир и советскую литературу» Михаила Геллера. Все это я с волнением читал во время учебы в Кракове в 1978–1983 гг., опосредованно учась у Помяновского — как и у Анджея Дравича — что «русский» не означает «советский», а врагом Польши является империя, а не конкретные люди.
В своей жизни Ежи Помяновский не только преодолевал огромные географические пространства, но также успешно сражался с жестоким временем — он поистине прожил несколько исторических эпох. В миновавшем ХХ веке — семьдесят девять лет, в веке XXI — шестнадцать… Всего на полгода моложе Иоанна Павла II, он был ровесником — с точностью до месяца — Кшиштофа Камиля Бачиньского, а также Тадеуша Ружевича. Ежи Помяновский с гордостью вспоминал свои русские встречи во время войны и после нее с Анной Ахматовой в Ташкенте и Москве, с Борисом Пастернаком, Юрием Олешей, поляком по происхождению, автором нашумевшей тогда «Зависти», с гениальной актрисой Фаиной Раневской и Евгением Шварцем, незаслуженно забытым ныне автором драматургических «Сказок для взрослых», таких как «Дракон», «Дон Кихот» или «Тень». Помяновский встретился со Шварцем в среднеазиатском Сталинабаде — в сорок втором или сорок третьем, это было «самое дно военного времени», как он потом говорил. Спустя двадцать пять лет — в 1967 году — он еще успел до своего отъезда опубликовать в краковском «Литературном издательстве» блестящий сборник Шварца «Сказки для взрослых» и способствовал мировой премьере в Народном театре в Новой Гуте его «Дракона». В этой пьесе Шварц блестяще описал процесс гниения человеческой души в тоталитарном обществе — не только души тирана, но и души подданного.

Искусство перевода
Помяновский также перевел с русского языка семь стихотворений Мандельштама, с поэзией которого познакомился на донбасской шахте «Краснополье»: «“Tristia”, — вспоминал он, — я обнаружил в библиотеке лазарета. Фамилия автора на шмуц-титуле была предусмотрительно вырезана («Из поэзии Мандельштама. Семь стихотворений»). Два стихотворения Мандельштама в переводе Помяновского — «Еще далеко мне до патриарха» и «Сегодня ночью не солгу…» — были напечатаны в журналах «Кузница» и «Одродзене» в 1946 году, когда в Стране Советов не полагалось произносить даже имя убитого Сталиным поэта. Второе стихотворение спустя годы снискало в Польше популярность под названием «Цыганка», его мастерски исполняла Эва Демарчик под скрипичный аккомпанемент Збигнева Водецкого. Характерно, что оригиналы этих стихотворений Помяновский получил из рук вдовы поэта — несгибаемой Надежды Мандельштам. Интересно, что уже в свободной Польше Помяновскому пришлось защищать поэта от… Милоша, который осудил Мандельштама за написание — во имя спасения жизни, а может, и поэзии — хвалебного стихотворения о Сталине: «Мерить мерой абсолютной, — справедливо возражал Помяновский, — невзирая на время, место, условия, окружение — занятие бесчеловечное и к тому же бесплодное, поскольку судья не знает, как бы сам себя повел в пограничной ситуации» («На тему свержения памятников», «Газета выборча», 30.11–1.12.1996).
Он также переводил Ахматову, которую считал «прекраснейшей из поэтесс шестого континента, которым является и являлась Россия», конгениально перевел «Архипелаг ГУЛАГ» и «В круге первом» Александра Солженицына. Однако главным достижением творческой жизни Помяновского навсегда останутся переводы Бабеля: польскоязычные «Конармия», «Одесские рассказы», «Дневник 1920 года», драма «Закат» — это жемчужины на вес золота. Художественный перевод был для него не просто ремеслом, но высоким искусством, призванным к тому же способствовать примирению наций в Европе — от Атлантики до Урала. Из личных разговоров я знаю, что Ежи Помяновскому была очень близка идея двух «легких» христианства — католичества и православия — которую вслед за русским поэтом Вячеславом Ивановым гласил Иоанн Павел II.
Переводом Помяновский стал заниматься еще в тридцатые годы, начав с «Lyrische Hausapotheke» («Лирической домашней аптечки») доктора Эриха Кестнера. Уже в наши дни Карл Дедециус, описывая в книге «Deutsche und Polen» («Немцы и поляки») необычные, уникальные случаи дружбы, объединяющей немцев и поляков в сложном ХХ веке, вспоминал «некоего Помяновского, который всю войну носил в солдатском ранце, а позже в ранце военнопленного томик Эриха Кестнера, как раз эту “Lyrische Hausapotheke”, из-за которой у него возникли определенные проблемы» (из книги 2015 года «Это просто», в которую вошли гениальные рассказы Ежи Помяновского, записанные Иоанной Шведовской для Второй программы Польского радио). Эти проблемы возникли еще в сентябре 1939 года, в вышеупомянутом польском госпитале в Луцке, когда Помяновскому пришлось объясняться по поводу немецкой книжки; к счастью, под рукой оказалась — в качестве алиби — вырезка из довоенных «Шпилек» с его собственным переводом «Аптечки». Хуже было после 17 сентября, когда он попал в лапы СССР: «При досмотре перед первым спуском в шахту «Краснополье», еще до того, как нас разместили в близлежащем лагере, у меня обнаружили эту книгу. Мне, однако, повезло, рядом оказался врач — спасибо ему — доктор Устименко, украинец, знавший немецкий язык. Сидел он не первый год (…) Устименко сказал: “Это всякая ерунда, сатирические антигитлеровские стишки”». Это сработало, потому что донбасское НКВД — хотя дело было уже после пакта Риббентроп-Молотов — еще, видимо, не забыло антифашистскую пропаганду, которой полна была советская пресса до союза Сталина с Гитлером.
После 1968 года, во время своей преподавательской деятельности в университетах в Пизе, Флоренции и Бари, Ежи Помяновский способствовал появлению в Италии профессиональных переводов Фредры, его студенты и друзья переводили также Казимежа Брандыса, Юзефа Хена, Тадеуша Жихевича. В это время на итальянском языке вышли Виткаций, Гомбрович, Шульц, Мрожек. Помяновский с гордостью подчеркивал успех театра Кантора на итальянской земле, а жена профессора — Александра Курчаб-Помяновская — успешно переводила на итальянский поэзию Войтылы и Милоша.

Интеллигент читает книги
Неудивительно, что он любил похвастаться знакомством «с такими блистательными фигурами, как Яструн или Гомбрович, Виткевич или Тувим, Ахматова или Солженицын». Помяновский был также щедр на похвалы современным соотечественникам, которых ценил чрезвычайно высоко: «Мы здесь, в Польше, живем в чудесную, великолепную эпоху, эпоху невиданного расцвета нашей литературы, причем литературы на редкость важной и серьезной. Я очень горжусь тем, что являюсь хотя и скромным, но все же современником таких людей, как Милош, Мрожек, Херлинг-Грудзиньский, Конвицкий, Херберт, Лем, Брандыс — и один, и другой, Шимборская, Щепаньский, Щипёрский, Фицовский, Кралль, Хюлле, Кесьлевский, Ворошильский. Ведь это поистине блестящая плеяда огромных талантов. И все они — прибавлю к этому ряду также публицистов, таких, как мой светлой памяти друг Стефан Киселевский, как Братковский, Кусьмерек, Комар, Щенсна или Парадовская — феномены! Феномены, то есть личности, сохранившие трезвый взгляд и острое перо в то время, как огромные массы умных людей дали себя оглупить» («Это просто»).
Представитель интеллигенции — тот, кто читает книги. Ежи Помяновский любил рассказывать байку о том, как русский царь боролся с печатным словом: «Как-то в тридцатые годы XIX века граф Бенкендорф, начальник Третьего отделения Собственной Е.И.В. канцелярии, то есть позднейшей охранки, был вызван к милостиво царствующему царю Николаю I. Царь спрашивает: — Я слышал, граф, что вы собираетесь в путешествие по Германии. — Это так (…) — отвечает граф Бенкендорф. — У меня к вам просьба. Прошу вас посетить город Нюрнберг и отыскать там памятник некоему Гуттенбергу, тому, что изобрел книгопечатание. Если вы его разыщете, то, пожалуйста, плюньте ему в лицо» («Это просто»).
Литература была для него «совестью, исповедью народа, и к исповеди этой следует прислушиваться». «Нет иных элит, — говорил Помяновский, — кроме элиты людей образованных и опытных». Он не верил в сколько-нибудь значительную роль с трудом нарождающегося в Польше среднего класса. Предостерегал соотечественников от того, «что греки именуют охлократией, то есть властью толпы, чтобы не воспользоваться тут грубым словом “чернь” и не навлечь на себя упреки в идиосинкразии к демократии». Главной чертой интеллигента (не врожденной, а приобретенной, то есть выработанной) Помяновский считал способность к бескорыстной службе на общее благо.

Новая Польша
Ровно шестнадцать лет назад я писал для журнала «Тыгодник повшехны» текст к восьмидесятилетию Ежи Помяновского, который пророчески озаглавил «Человек XXI века». На тот момент я был знаком с юбиляром уже семь лет, с тех пор, как в 1994 году — в то самое время, когда в Россию после двадцати лет вынужденной эмиграции возвращался великий Александр Солженицын — Ежи Помяновский репатриировался с итальянской земли в Польшу. Вместе с женой Александрой он решил поселиться в Кракове, в доме семь по улице Грамматика. В 1994 году я уже жил на углу улиц Лео и Хоцимской, к счастью, в двух шагах от пана Ежи. На протяжении двадцати лет (1994–2014) я навестил его бессчетное количество раз, тем более, что уже в 1999 году он предложил мне стать членом редакции основанного им — по инициативе Гедройца — журнала «Новая Польша». В состав редакции до самой смерти в ноябре 2013 года входила также Наталия Горбаневская, с которой мы оба были давнишними друзьями.
Сразу после похорон Гедройца Помяновский говорил о своем новом издании так: «Журнал выходит уже год. Он достигает дальних концов огромной России, ее интеллектуального авангарда. (…) Наконец наступило время, когда мы можем говорить с русскими как равный с равным. Ведь только так можно понять друг друга». С тех пор и на сегодняшний день вышло сто девяносто номеров журнала, который создается в Варшаве и Кракове, печатается — для удобства — в Москве, а распространяется как по библиотекам Российской Федерации, так и по домам русской интеллигенции. Не всем в России это по душе — например, редактор «Нашего современника» Станислав Куняев в пасквиле «Шляхта и мы» (2002) выступил с нападками на Помяновского и Польшу в целом, да и ваш покорный слуга был сурово осужден в интернете за статью об Александре Вате (свой текст мои оппоненты озаглавили, о ужас, «Поляки атакуют Сталина»). В конце 2009 года господин Куняев, также сталинист, даже подал в московскую прокуратуру жалобу на «экстремистскую “Новую Польшу”», завели дело, но сразу после смоленской катастрофы спустили на тормозах. Тот, кто знал Ежи Помяновского, понимает, что все это его только подзадоривало.

Ближайший Восток
Ежи Помяновский — таково еще одно мое непреодолимое убеждение — принадлежал к польской интеллигенции, был ее неотъемлемым элементом. Навсегда осев в 1993–1994 в Кракове, он мог бы спокойно принимать заслуженные почести, дипломы и кресты заслуги, вести ученые диспуты на вечные темы. Однако его влекла к себе прежде всего большая история, то есть сегодняшний день, кроме того, он был неизлечимо болен Польшей. Помяновский, подобно Гедройцу, жаждал воздействовать на развитие событий в нашей части Европы — на Родине и на Ближайшем Востоке. В 2000 году он сказал: «Я присутствовал на похоронах Гедройца в Мезон-Лаффитте, но я не хочу пережить, не хочу присутствовать на похоронах его концепции». Он описывал эту концепцию многократно, в частности на страницах еженедельника «Тыгодник повшехны» в сентябре 2000 г. в статье памяти Гедройца, озаглавленной «Хлеб из Мейшаголы»: «Он был уверен, что распад Советского Союза неизбежен. (…) Именно Гедройц с Мерошевским сформулировали те принципы восточной политики Польши, которые являются для нас залогом прочной независимости. Одновременно они являются и решением вечной дилеммы — как иметь дело с суверенной Украиной, не наживая себе при этом врага в лице России? Гедройц не считал свою концепцию инструментом воздействия на Россию и русских. Он разделял мнение, согласно которому независимость наших общих соседей — это условие развития самой России, важнейшим же тормозом необходимых в России реформ является искушение отвоевать Украину».
Не стоит добавлять, что сегодня ответы на эти вопросы уже не столь очевидны, как это было сразу после смерти Гедройца. Россия отвоевала крымский кусок Украины и дестабилизировала ее восточные области, а на Украине после второго Майдана — по причине беспримерной коррупции и беспомощности нынешних властей — существует опасность третьего взрыва. Поляки в России стали дежурным врагом, а в Польше русофобия, как никогда прежде, оказывается фактором, влияющим на голоса избирателей. Серьезный подход ко всему близлежащему Востоку, не ограничивающийся лишь Беларусью, Россией и Украиной, исчезает на наших глазах.

Помяновская память
В этой одной личности соединилось столько поразительных качеств, что хватило бы на легион. В минуту прощания мне в голову приходит лирическая фраза Мандельштама о двух сестрах — «тяжести и нежности». О да! Ежи Помяновский умел говорить и писать о вещах фундаментальных языком элегантным и легким, точно птица, ритмичным и на слух, и на бумаге, он обращался к метафорам и фразеологизмам, каких было не встретить нигде больше, оставаясь при этом до боли точным и конкретным. Прибавьте к этому юмор и иронию, способность осмыслять — словно «мальчики» у Достоевского — вечные проблемы, и одновременно — радость от этой единственной, неповторимой жизни, чувственность, восхищение природой и прекрасным. Кроме того, Профессор обладал еще одним удивительным даром — необыкновенной памятью, которую я осмелюсь назвать «помяновской памятью». Благодаря ей и у нас в XXI веке могло возникать непреодолимое убеждение, будто мы встретили на своем пути такие блистательные фигуры, как Виткевич или Шульц, благодаря ей мы вместе с повествователем могли углубиться в меандры политики Пилсудского или слушать интригующие истории об итальянской политике восьмидесятых годов XX века.
Придя к нам из давней эпохи, профессор Ежи Помяновский был максимально погружен в сегодняшний день, а покоя ему не давало прежде всего будущее Польши. Утром того дня, когда он умер, я, еще не зная о его смерти, взял в руки «В круге первом» в его переводе и вглядывался в сделанную 8 июня 1995 года в Москве фотографию на четвертой стороне обложки. На ней — рядом — два прекрасных, чуть улыбающихся лица двух гигантов духа и разума XX и XXI века — русского Александра и польского Ежи. Когда в августе 2008 года Солженицын умер, Помяновский опубликовал в «Политике» прощальное эссе — «Прощай, великий Александр». Прощай и ты, великий Ежи-Георгий, и пусть тот дракон, с которым ты столь мужественно и доблестно сражался всю свою долгую жизнь, не получит больше ничего, сверх того, что отвоевал в последние два года. Да и это пускай утратит.